Уходя, гладиатор пожал Максиану руку и, бросив последний взгляд на командира, плотно прикрыл за собой дверь.
— Никогда бы не подумал, что дорога из соседней комнаты может занять целую неделю, — проворчал Севир. — Или ты заплутал между кружкой и бочонком вина?
— Скорее, между стремлением к заслуженному спокойствию и неугомонными друзьями, коим неймётся даже на смертном одре.
Протяжно вздохнув, Севир потёр давно превратившееся в уродливый шрам клеймо:
— Да уж, от тебя так и несёт оптимизмом. Хотя чего юлить, ты прав, Госпожа уже дышит мне в затылок. Не вовремя, смерг её дери, но разве эта сучка когда-нибудь спрашивает? Потому и тороплюсь…
— Анника говорит, что времени у тебя с запасом, так что не прибедняйся, — перебил его Максиан. — Вместо нытья лучше бы объяснил, куда это ты отправил нашего чемпиона? Не в Опертам ли, к тому самому Лукасу, которому в прошлом году ты сына помог найти?
— Да, верно, к тому самому.
— Ты в самом деле удумал Ровену вызволить? — Максиан расхохотался. — В благородство никак не наиграемся, да, Севир?
— Урсус был мне больше, чем другом! — прорычал он, приподнимаясь на локтях. — И ты об этом прекрасно знаешь! Я буду последней тварью, если брошу его дочь в лапах мрази, против которой он боролся и от чьей руки погиб.
— Погиб он от руки Юстиниана, и это почему-то тебя не особо заботило все эти годы, — стул жалобно скрипнул, когда Максиан откинулся на спинку. — Что же сейчас изменилось? Не хочется помирать с нечистой совестью?
Севир смерил его долгим тяжёлым взглядом. Впрочем, любые слова были бы здесь излишни. Максиан прекрасно знал, что перегнул, причём несправедливо. Упрекать Сто Первого не в чем, он сделал для осквернённых куда больше, чем кто-либо за три сотни лет.
— Прости, друг, заносит меня порой, — Максиан упёрся локтями в колени, чуть подавшись вперёд. — Я ведь не со зла, знаю, что для тебя значил Урсус. Никогда не забуду нашего знакомства. Он тебя, ещё желторотого скорпиона, братом своим представил. Я тогда дар речи потерял: король братается с осквернённым — абсурднее и не придумаешь! Это потом он мне рассказал, как ты его на охоте спас, и как вы сдружились с тех пор.
Лицо Севира смягчилось, потускневшие глаза мечтательно заблестели, и, поправив накренившуюся подушку, он устроился поудобнее:
— Да-а, было дело. Я ж тогда впервые с ним отправился псов по туннелям гонять. Видел бы ты ту пакость! Вожак, здоровенный, почти в мой рост, и прямо на Урсуса рванул, только клыки сверкнули. Эх, вернуться бы назад… В те времена и верилось в лучшее куда охотнее, и надежды были крепче столичных стен — не то, что теперь! Знаешь, иногда мне кажется, что мы рождаемся, только чтобы убедиться в тщетности своего существования. Вот ты молод, полон сил и веры в своё дело, в свою исключительность, но с каждым годом силы эти тают, а вера остаётся только верой, да и та потихоньку гаснет, когда на лбу об реальность уже сотую шишку набил. А затем, в какой-то момент, просто останавливаешься и спрашиваешь себя: «Для чего стараешься, дурак, если всё бессмысленно?» Спасти друга, чтобы потом его подло убили? Найти ту самую, единственную, чтобы потом рыдать над её могилой? Зачать дитя, дабы после отдать Легиону, а то и вовсе похоронить? Или освобождать собратьев, чтобы видеть, как они… Эх! — он горестно махнул рукой. — И так по кругу, пока сам не загнёшься.
Максиан и сам нередко размышлял над этим, а ещё размышлял над тем, насколько сильно он устал и от ненасытных оскалов «сильных мира сего», и от лживой политики, в которой сам погряз по уши, и от беспрестанного разочарования, когда боишься поверить в кого-то, чтобы в очередной раз не столкнуться с человеческой гнусью, чтобы оставить хоть миллиметр в своей душе для веры во что-то светлое, редкое. Устал каждый раз убеждать себя, что добрых, сочувствующих людей гораздо больше, чем кажется, что и среди осквернённых немало достойных… а потом стоять перед разрушенными домами и слушать предсмертные крики, от которых после просыпаешься в холодном поту по ночам. Как же он устал! Устал от крови, жестокости и страданий, устал копаться в смердящей куче интрижек хитрожопых господ, таких же, как он сам; устал обмениваться остроумными репликами, продумывать десять шагов наперёд, чтоб в дураках не остаться, либо другого в дураках оставить. Что толку от всей этой возни, если несправедливость как восседала на троне, так и продолжает восседать, и не важно, носит ли она бороду или прячется за миловидным личиком с пухлыми губками и невинным взглядом.
Единственным утешением стала дочь, может и не простившая его, но признавшая в нём отца. Она назвала его папой, пусть и в грубой форме, но ведь признала же! О большем он и не смел мечтать. Казалось бы, вот оно — умиротворение, прими этот дар и спокойно доживай свой век, но и его послевкусие отдавало тленом. Анна не просто погибла из-за его трусости, её убили намеренно. Убили из-за него. Впрочем, эти догадки лучше оставить таковыми, иначе можно сойти с ума.
