— Пора нам, друг, уступить место тем, у кого ещё остались силы, — произнёс Максиан. — Тем, кто ещё не успел опустить руки…
— Опустить руки! — Севир возмущённо засопел. — Нет, дружище, ничего опускать я не собираюсь! Не дождётесь, мать вашу! Не для того я рвал себе задницу все эти годы. Я не раб, Максиан, больше не раб! Я осквернённый, и горжусь этим. И сделаю всё, чтобы мой народ тоже гордился.
Максиан удивлённо моргнул:
— Разве не ты минуту назад сетовал на тщетность нашей жизни? Что-то я перестаю тебя понимать.
— Скулить я могу о чём угодно, только последний кретин живёт без капли сомнений или сожалений. Да, я подыхаю! Подыхаю позорно, не в бою, как полагается скорпиону, но в жопу гордость, для меня важнее оставить после себя наследие, потому я и вынужден обратиться к тебе за помощью. В последний раз, друг, ты уж прости, но такое доверить я могу только тебе, — Севир натянул виноватую улыбку, хотя на самом деле вряд ли страдал угрызениями совести.
— И что за важную миссию ты мне уготовил? — Максиан подозрительно прищурился. — Уж не собрался ли ты меня просить взять твоего преемника под свою опеку?
— Собственно, об этом я и хотел тебя попросить, — оживился Севир. — Обучи его уму-разуму, хитростям политическим. Ну, сам знаешь… Мальчишка очень способный, быстро всё впитывает. Только не дави, не внял я этому совету в своё время, вот и поплатился.
Что ж, просьба предсказуемая, управлять даже ничтожным посёлком — задача не из простых, а этот хотя немного неотёсанный, да и умом не слишком блещет, но непроходимым болваном его не назовёшь. Пожалуй, толк с него будет, если постараться.
— Ладно, сделаю что смогу.
— Отлично! — приподнявшись, Севир схватил с тумбы чистый платок и зашёлся в надрывном кашле. Затем, отняв платок от губ, бросил его рядом с подушками. На белой ткани алело пятно. — Только не тяни с его поисками, а то натворит ещё бед, потом тебе же расхлёбывать.
Максиан насторожённо выпрямился. Кажется, они снова друг друга не поняли.
— Постой-ка, ты о ком сейчас говорил?
— А ты о ком подумал? — нахмурился Севир.
— О Клыке, разумеется! Он же теперь твой преемник, разве нет?
Вернувшись на подушки, Севир обречённо закатил глаза. Лоб его блестел от испарины, лицо стремительно бледнело.
— Какой, к хренам, Клык! — простонал он. — Нет, парень он хороший и надёжный, но не лидер, пойми ты!
— Если ты о Сто Тридцать Шестом, то и думать забудь! Ни за что, хоть на коленях ползай!
— Ты обещал!
— А теперь беру свои слова обратно. Не понимаю, чего ты в него вцепился, как в спасительную соломинку? Он безнадёжен, это монстр, ни на что не способный, кроме как рушить, уничтожать и убивать. Такого лидера ты хочешь осквернённым? Чтобы отнять у них и без того смехотворно малую возможность быть принятыми обществом? Ублюдок же развяжет войну! Кровавую, страшную, от которой стране не оправиться. Тебе-то плевать, ты уже труп, а мне ещё смотреть, как гибнут невинные, как гибнут мои дочери и на той стороне, и на этой. Нет, Севир, на такое я не подписывался!
Севир с минуту молчал, задумчиво изучая бревенчатую стену, затем перевёл взгляд на Максиана:
— Ты ошибаешься, друг. У Керса есть все шансы стать хорошим лидером. Он справедлив и вовсе не жесток, я-то его лучше знаю! Просто у него ориентиры сбились, не туда мальчишку повело, и в этом полностью моя вина, между прочим. Не доглядел, не внял предупреждению… Зря я его в Скорбь потащил, не готов он был, а я запаниковал, надавил. Пойми ты, он именно тот, кто нужен Перу, в таких, как он, нуждается мой народ! И если ты откажешься, то да — он станет монстром, убивающим в отместку за вековое иго, а это уже будет на твоей совести.
Подскочив, Максиан в сердцах отшвырнул стул, и тот с грохотом рухнул на пол.
— Не нужно тыкать мне моей же совестью! Я тебя ещё тогда просил пристрелить мальчишку, чтоб не мучился сам и других не мучил, вот и подыхай с этим грузом, а не перекладывай с больной головы на здоровую.
— Ты жалкий, малодушный слизняк, — процедил сквозь зубы Севир, — и волнуют тебя только твои интересы. Уверен, не окажись Твин в каструме, ты бы и пальцем не пошевелил, чтобы помочь Ровене. Трусливое ты ничтожество! Мы за тебя свою кровь проливали, сколько ребят там оставили, Семидесятый жизнь свою отдал за твою паршивую шкуру. Если ты откажешься, Максиан, гореть тебе в пекле ещё прижизненно, попомни мои слова!
Севир говорил и говорил, кричал что-то в спину, но Максиан его не слушал. Захлопнув дверь, он вернулся к себе и, выудив из-под кровати припрятанную бутыль вина, наполнил кружку до краёв. Пускай Севир хоть ядом брызжет, пускай, умирая, проклинает на последнем вздохе, но никогда не быть этому ублюдку во главе осквернённых! И никогда он, Максиан Агила-Кастоде, не поможет ни одним даже вшивым советом чудовищу, убившему сотню ни в чём не повинных людей. Пускай осквернённые называют это возмездием, но потворствовать жестокости, даже обоснованной, ничем не лучше, чем порождать её.
— Ну что, таран, готовься, — посторонившись, Керс клацнул крышкой зажигалки.
