– Может, тебя и менять не нужно… – съехидничал Аркадий.
– Нужно, нужно, – Андрей весело похлопал своего сменщика по плечу, – пойдем, я тебя кое с кем познакомлю.
Они подошли к надувной полевой палатке, возле которой, постоянно подкачивая воздух в пружинистую конструкцию, гудел компрессор. Зашли внутрь. Прямо у входа начинались ряды стульев, а перед ними, в дальнем конце, был стол, за которым сидели два молодых подполковника в форме МЧС, ровесники Андрея с Аркадием, чуть за тридцать. Познакомились.
– Ладно, грейся, мы все понимаем. У вас работа такая. Только, если что, моментально отсюда сваливай, а попадешься начальству – выкручивайся сам. Мы тебя не знаем. Иначе от нашего генерала потом не оберешься.
– Договорились. Спасибо, мужики!
С палаткой дежурить стало намного проще: час-полтора подремать в тепле, потом полчаса походить, узнать, что происходит, и опять к печке. После очередного обхода территории Аркадий устроился в самом дальнем углу, по уши спрятавшись в зимнюю куртку Иногда заходили МЧСовцы, что-то передать или, наоборот, узнать, бросали на скрюченную фигуру короткий взгляд и сразу теряли интерес.
Очередное дежурство Аркадия подходило к концу: через четыре часа его должен был сменить Андрей. Его смена, скорее всего, должна была стать последней – разборка завалов завершалась. Аркадий мирно дремал в своем углу, когда в палатку ворвался генерал Елисеев, начальник МЧС Москвы. Дежурные офицеры были расслаблены, генерала никто не ждал, но по его виду сразу стало понятно – что-то случилось, и сейчас все не только узнают это, но за это же и получат. Пройдя несколько шагов к столу, генерал боковым зрением заметил фигуру в углу и резко остановился.
– А это еще…
Фигура эта, дремлющий Аркадий, должна была стать первой жертвой генеральского гнева. Офицеры напряглись – вот и лишний повод для разборок. Аркадий почувствовал, что сейчас, в лучшем случае, будет с позором изгнан из теплой палатки, с территории и вообще отовсюду… На реакцию были доли секунды. Не совсем отдавая отчет в своих действиях, журналист вскочил, замер по стойке смирно и заорал:
– Здравия желаю, товарищ генерал!
От такого приветствия гражданского генерал несколько опешил. Он не знал Аркадия, но они пересекались на разных мероприятиях в мэрии, и лицо журналиста было ему знакомо. Знакомое лицо и бравая выправка успокоили: значит, не чужой.
– Хорошо, – генерал махнул рукой в сторону Аркадия и направился к дежурным.
– Вы что тут у меня…
Аркадий не стал ждать продолжения и, несмотря на тяжелую, сковывающую движения зимнюю одежду, ловко пробрался между стульев и выскользнул на морозный воздух. Отошел за палатку, закурил…
Политические новости на экране сменились спортивными: замелькали футбольные поля, лица игроков и тренеров. Разговор за столом становился все громче. Девушки рассказывали Алексею какую-то смешную историю про него же самого, которую он упорно не хотел вспоминать.
– Да признайся! – почти кричала Яна. – Что ты все выкручиваешься! Все тебе уже говорят!
– Да не разбивал я этот плафон, что вы ко мне пристали!
– Леха, да не спорь, я тоже помню, – поддержал девушек Игорь. – Ты сумкой его задел…
– Как я мог сумкой задеть, когда он выше моей головы висел? – защищался Алексей.
– Вот видишь, видишь! Помнишь про плафон-то! – уцепилась Янка.
– Ты так махал! – смеялся Игорь.
– А зачем я ей махал…
На экране мелькнул большой стадион, и Аркадий, не пытавшийся уличить Алексея в уничтожении плафона, потому что прекрасно знал, от кого тот отмахивался сумкой, вспомнил, как Лужков мечтал стать основателем молодежных олимпийских игр.
Юрий Михайлович всегда тяготел к масштабным проектам и любил спорт. Проведение первых в истории юношеских олимпийских игр должно было привлечь внимание к Москве и, естественно, к ее мэру не только российской, но и мировой общественности. А через несколько лет в стране предстояли президентские выборы, которые могли многое изменить.
Но, несмотря на все старания и поддержку международного олимпийского комитета, который в то время еще возглавлял старый друг Советского Союза (а потом и России) Хуан Антонио Самаранч, олимпийский статус новые соревнования так и не получили. В Москве удалось провести лишь Всемирные юношеские игры, на подготовку которых город потратил огромные усилия и средства.
Креативное мышление Юрия Михайловича, вызывавшее немало насмешек, казавшееся многим самодурством или даже признаком старческого маразма, на самом деле было продолжением его артистической натуры, которой тесно было в чиновничьем костюме. И она, эта натура, постоянно выпирала, то в частушках, то в огромной меховой кепке, то в костюме немецкого пивовара на открытии московского фестиваля пива. Этим состоянием души объяснялось и его заботливое, покровительственное отношение к некоторым искусствам и людям, любившим называть себя творческими.