На утренний прием первым пришел англичанин, седой пятидесятилетний мужчина в спортивном костюме, с мокрыми после душа волосами. У него мужественное некрасивое лицо с глубокими складками вокруг рта и хорошая, естественная манера держаться – без английской чопорности.
– Доктор, – сказал он и серьезно посмотрел Шевцову в глаза, – я совершенно здоров.
– Очень хорошо, – так же серьезно ответил, врач.
– Доктор, я всегда занимался спортом и много работал. Я моряк, сэр. Двадцать лет я был капитаном спасательного судна. Вы знаете, что это за работа?…
– Имею представление.
– Я всегда очень много курил и пил много кофе. Не говорите мне, что это вредно, – я знаю. Две недели назад мне стало плохо. Мне было трудно дышать. Я был взбудоражен какими-то пустяками – знаете, эти сюрпризы жизни.
Шевцов кивнул головой.
Капитан пристально взглянул на него и добавил:
– Я сказал своему шефу, что я о нем думаю. Иногда это нужно, правда? Спасение судов – это не всегда чистая работа. Это бизнес. После этого разговора мы расстались с шефом – меня уволили… У меня есть знакомый доктор в Лондоне. Он сказал, что я просто отравился никотином и кофеином, посоветовал отдохнуть – ведь это можно посоветовать любому?
– Думаю, что да.
– Дома у меня две дочери и кое-какие сбережения. Но сейчас я без работы.
Он помолчал немного и добавил:
– Вы хорошо умеете слушать. Боюсь, сэр, я рассказал вам больше, чем своему соотечественнику.
Шевцов взял его за запястье – пониже браслета часов. Под пальцами частыми толчками бился пульс.
Виктор приложил фонендоскоп к загорелой, поросшей седым волосом груди. Сердце с тихим шорохом сжималось и разжималось под ребрами.
– Я хотел бы сделать вам электрокардиограмму.
– Мне? Но ведь это нервы, доктор. У меня никогда не болело сердце.
– И все-таки надо сделать, капитан.
В кабинет входили другие больные с другими жалобами, другими проблемами в жизни. А Шевцов все думал о капитане. У него не было никаких симптомов явного заболевания, только в глазах что-то было не так. "Попробуй объясни это. Симптом "что-то не так" в глазах морского волка", – усмехнулся Шевцов.
Василий Федотович настраивал свой электрокардиограф. Океан покачивал судно с борта на борт, шли какие-то помехи. В конце концов аппарат стал четко писать волнистую линию с взлетами и падениями – отголосками скрытых от глаз врачей штормов в сердце больного.
Чем лучше работал кардиограф, тем больше хмурился Василий Федотович.
– Вздохнуть, задержать дыхание. Дышите, – командовал он. Шевцов переводил.
Доктор Сомов перерезал бумажную ленту кардиограммы, которая кольцами змеилась по палубе, и быстро свернул ее в трубку толстыми короткими пальцами.
– Это инфаркт, Виктор Андреевич, – хмуро заключил он. – Вне всякого сомнения – глубокий инфаркт передней стенки двухнедельной давности. Как только он держится на ногах? Посмотрите на его глаза…
Сейчас самый опасный период. Стенка сердца истончена, рубец еще не сформировался. В любой момент может быть разрыв сердечной стенки…
Да, разрыв сердца – это не только поэтический образ. Это еще и один из исходов глубоких инфарктов миокарда.
– Василий Федотович, мы должны сделать все, понимаете?
– Что я, не знаю, что ли? Это же моряк, настоящий капитан.
Вечером к больному зашел капитан "Садко". Англичанин лежал на спине в больничной койке и смотрел в подволок. Губы у него подернулись синевой. Врачи вышли из лазарета. Два капитана остались вдвоем. Потом капитан Буров вышел из палаты, грустно посмотрел на Шевцова и Василия Федотовича, но ничего не сказал и ушел.
Ночь была тяжелой. Больной задыхался. Он приподнимался на локтях и смотрел на свое вытянутое под простыней тело, как, наверное, смотрел на погибавшие пароходы.
Частые, хриплые вдохи, от которых глубоко западала кожа над ключицами, не могли заполнить задыхающиеся легкие. Долго крепившееся сердце сорвалось и понеслось в сумасшедшей скачке – началась аритмия.
"Это конец", – подумал Шевцов.
Сомов, набычившись, склонился над умирающим капитаном. Он не отходил от него всю ночь. Измерял давление, выслушивал легкие, сердито бросал Вере латинские названия инъекций. Они сняли аритмию, компенсировали сердечную недостаточность, справились с отеком легких. Зато сами осунулись и побледнели за ночь.
Под утро больной уснул. Голова с запавшими глазницами высоко лежала на подушках. Руки с исколотыми венами были бессильно вытянуты на клетчатом больничном одеяле. Струйки булькающего в увлажнителе кислорода бежали к синим, приоткрытым во сне губам.
Василий Федотович и Вера стояли рядом с койкой и устало, без всякого выражения смотрели на больного. Они не спали всю ночь. У Сомова были всклокочены волосы, помят халат. У Веры очки сползли с переносицы, в углах глаз размазалась вчерашняя тушь. Она опиралась длинными, тонкими руками на спинку кровати. Главный врач и вторая медсестра Тоня пришли их сменить. За иллюминаторами уже было утро.
Капитан открыл глаза и посмотрел вокруг, как будто бы и не спал.
– Я, кажется, все еще на плаву, – невесело пошутил он.
