Вдоль улиц – пышные деревья с сочной и нежной хвоеподобной зеленью, которые Шевцов уже видел на бульварах Мадейры.
Растут и цветут рядом лиственные, хвойные и тропические деревья. Все времена года можно увидеть здесь разом. На одной улице – зима, чернеют голые ветви с опавшими листьями; на другой – золотисто-красной листвой царит осень, кружит листопад, шуршат листья под колесами машин. На третьей – распускаются почки на выгнутых ветвях пришельцев из южного полушария. За перекрестком – аллея кактусовых деревьев, а следующая улица ошеломляет огромными, в столовое блюдо, кумачовыми цветами…
Мореплаватели привозили не только серебро и корицу. Они украшали свою столицу заморскими деревьями, экзотическими цветами.
Вдоль улиц – старинные здания с высокими окнами, за чугунными оградами – дворцы. Привкус старины чувствуется везде, город пропитан своим прошлым.
Но на стенах домов, на постаментах памятников – сегодняшний день – день 1976 года: плакаты, лозунги партий, эмблемы – сжатый кулак, красная звезда с серпом и молотом. Кое-где надписи "Вива революция!" перечеркнуты фашистской свастикой…
В городе неспокойно. В серо-голубой форме и синих кепи, с дубинками в руках и пистолетами в кобурах патрулирует португальская полиция. По улицам в "джипах" разъезжают парашютисты-десантники в беретах. В белых касках – военная полиция. На тротуарах у входов в казармы стоят пулеметы.
"Вольво" проезжает мимо Дворца корриды и резиденции премьер-министра.
– В прошлом месяце, – с улыбкой оборачивается торгпред, – во время забастовки строительных рабочих забастовщики блокировали дворец премьера. Как? – он делает паузу, чтобы проехать перекресток. – Вручили премьеру петицию и заявили: пока не будет ответа, никто из дворца не выйдет. И что вы думаете? Привезли бетономешалку, кирпич и тут же начали замуровывать все выходы из дворца.
На холме возвышается здание трибунала. И тут же рядом, за высокой глухой стеной, государственная тюрьма, построенная Салазаром.
– Салазар экономил на транспортных расходах, – объясняет водитель.
На следующее утро во время обхода главный врач заглянул в будку киномеханика. Костя, высокий черноволосый киномеханик с армейской выправкой, – недавно из армии – встал, по-военному поздоровался:
– Здравия желаю, доктор!
На широком столе навалены рулоны кинопленки.
– Вот склеиваю пленку, – пожаловался Костя. – Вечером надо советское кино пассажирам показать, а пленка еле дышит.
– Какой фильм?
– "Человек-амфибия", дублированный, на английском.
– Неужели поновее ничего нет?
– В том-то и дело, что нет. Мало у нас фильмов, дублированных для иностранцев. Эту "Амфибию" уже третий раз им показываю. Они просят: покажите нам что-нибудь про Советский Союз. Хотим, говорят, посмотреть вашу пропаганду. А я только руками развожу… А они вон свою пропаганду каждый день проводят, – показал он на квадратное окошко в кинозал, – опиум для народа!
На теплоходе среди "стаффа" – иностранного персонала для обслуживания пассажиров – есть и священник, плотный, деловой на вид господин с короткой спортивной стрижкой. На всех западных пассажирских судах есть церковь, где идет служба. На "Садко", из-за отсутствия помещения, служба проходит в судовом кинотеатре "Аврора".
Шевцов заглянул через квадратное окошечко в кинозал и остановился, заинтересованный.
В зале ярко горели лампы дневного света. На небольшой сцене перед экраном стоял стол. На столе был аккуратно расставлен религиозный инвентарь: две лампадки, две латунные чаши, подставка для Библии и пластмассовая закупоренная баночка. Рядом – два графинчика: в одном вино – церковное, в другом вода – святая. На пианино лежала аккуратно сложенная белая сутана. В углу сцены скромно стоял потертый саквояж и возвышалась стопка брошюрок.
В зале уже начала собираться паства. Первой вошла старушка монашеского вида, быстро оглянулась – никого нет. Подтянула длинную, до пят, юбку, оправила косынку, перекрестилась и села в первый ряд. Все одеяние и головной убор на ней – точная копия монашеского, но только цвета хаки, модного в этом сезоне.
Потом вошло сразу несколько разнообразно одетых женщин и мужчин, видимо, их мужей. Мужчины держались позади и имели покорный вид. Все входящие брали по одной брошюре и усаживались – кто подальше, кто в первых рядах.
Брошюры в ярких обложках были не чем иным, как древней Библией, напечатанной для удобства по главам, брошюрным изданием.
Постепенно середина зала заполнилась. В первом ряду сидели самые святые старушки, а также те, кто был глуховат.
Время шло, женщины начали перешептываться. Наконец быстрым шагом вошел священник лет сорока пяти, коренастый, с лицом, красным от загара. Он поднялся на сцену, достал из кармана зажигалку "ронсон" и ловким движением зажег обе лампадки. Потом, не глядя в зал, стал быстро переодеваться.
Снял клетчатую спортивную курточку и повесил ее на стул у пианино. Отложной воротничок черной рубашки с помощью булавки на глазах превратился в глухой воротник викторианской эпохи. "Вот это рационализация!" – подумал Шевцов.
