Мимо "Садко" проплывают встречные суда. Попутным курсом идет баржа-водовоз под зеленым флагом. На флаге изображено обыкновенное ведро с дужкой. По берегам Темзы уже тянутся дачные места. Загорелые англичане машут руками, платками, шляпами. Это – речные люди. Может статься, они никогда не видели океана. Их моторные лодки рвутся с привязи на разведенной теплоходом волне.
"Садко" проплывает тяжелой громадой. Необозримо высоко поднимаются борта над речной гладью. Сорвавшись с места, за ним летят прогулочные катера, веером расходятся вдоль бортов, скачут по бегущим от форштевня волнам. Что-то кричат и машут руками флегматичные англичане.
Коротким ревом оглашает Темзу судовой гудок. Он слетает сверху, с трубы, и терзает уши своей мощью, рассчитанной на вой и свист далеких отсюда ветров.
"Все так хорошо, а у нас на борту…" – Шевцов в сердцах ударяет кулаком по лакированному дереву планширя, покрытого после шторма седым налетом морской соли. Твердое, как сталь, дерево больно ушибает руку.
Порт Тилбери – форпост Лондона. Выше по Темзе большому судну не подняться – не позволяет осадка. Здесь тоже мелко. За винтами со дна поднимаются клубы бурой грязи. Капитан спешит. В отлив теплоход сядет корпусом на илистое дно реки. Чтобы сняться, надо будет ждать прилива.
На берегу уже стоят полицейские – долговязые бобби в синих мундирах и шлемах. Вместе с карантинным врачом они поднимаются на борт и идут в амбулаторию госпиталя.
Первым заходит невысокий худощавый англичанин в штатском.
– Инспектор Скотланд-Ярда, – представляется он.
Главный врач почтительно здоровается – "Шерлок Холмс"!
Англичанин садится за стол, достает пустые бланки. Инспектор добросовестно записал, как лежал умерший, во что он был одет, в порядке ли была его одежда.
– Не было ли царапин, синяков?
– Нет, синяков не было, – по-английски отвечает Шевцов.
– Признаков насильственной смерти?
– Нет. Но и естественной такую смерть не назовешь.
– Но все-таки он умер своей смертью?
Доктор пожал плечами:
– Пожилая дама из соседней каюты сказала, что ночью кто-то стонал и ударил кулаком в перегородку. Это возможно?
– Все возможно.
– Как лежали его руки?
– Правая рука откинута, левая оттягивала воротник рубашки.
"Шерлок Холмс" записал в протокол подряд не очень понятные ему медицинские слова: "цианоз, корнеальный рефлекс, пастозность голеней", – аккуратно сложил бумаги и встал.
– Обычная история, – вздохнул он, вынимая пачку сигарет "Данхилл" из бокового кармана.
– То есть как это обычная? – возмутился Шевцов.
– Очень просто: родственники. Им некогда ждать, когда он наконец оставит им наследство…
Короткая стоянка. Отход. И снова Английский канал. Качает. В амбулатории идет прием членов экипажа.
Входит электрик Боря, хромает. Нос сапожком, губы расплылись в виноватой улыбке, здоровается отдельно с врачами, отдельно с сестрами.
– Ты что, Борис? – спрашивает главврач.
– Да понимаете, доктор, – садится он, – утром разбирал ахтерпик, встал на релинг, поскользнулся и упал – и прямо коленом на комингс…
– И провалился в шпигат? – ехидно добавляет Шевцов.
Боря удивленно таращит глаза, потом смеется и переводит свою историю на нормальный язык. Для главного врача эти релинги и комингсы пока что китайская грамота.
Колено, между прочим, распухло, еле сгибается.
– Гемартроз у тебя и менисцит, – говорит доктор, – надо делать пункцию.
– Что? – переспрашивает Борис. – Пункцию? А трепанацию не надо?
– При чем тут трепанация?
Больной смеется:
– Ну, Виктор Андреевич, язык у нас вроде один, а друг друга не понимаем. Мне все едино: что пункция, что трепанация. Вроде как вам – комингсы да шпигаты. Переводчиков нам надо…
– Я вот тебе дам переводчиков! – грозится доктор Сомов. – Зря перед вами Виктор Андреевич распинался на профсоюзном собрании! Глаза у тебя не на том месте!
Шевцов, пряча улыбку, достает шприц и толстую иглу.
Потом входит пожарный матрос Алексеев, невысокий, с квадратными плечами и невероятно распухшей щекой. Он невозмутимо тычет пальцем себе в рот:
– Вот. Зуб мудрости. Вырвать надо.
– Откуда ты знаешь? Врачи говорили?
– Не говорили – вырывали уже. Аж два раза.
– Что же, его вырвали, а он снова вырос?
– Так я же не говорю, что вырвали. Я говорю – вырывали. Два раза.
– Где же это?
– А еще в армии, на Севере, военные врачи. Сначала капитан – вырывал, вырывал, не вырвал. Потом майор – тянул, тянул, тоже не вытащил. Два часа вырывали. А вы, доктор, кто по званию будете?
– Я?… Старший лейтенант запаса.
– Старлей, значит… Да-а, если б капитан хотя бы, – протянул он задумчиво.
Шевцов усадил матроса в кресло и оттянул щеку зеркалом. Рот почти не открывался. Где-то в глубине из распухшей десны выступал здоровенный кривой и желтый зуб. Главврач постучал по нему пинцетом. Больной подпрыгнул в кресле.
– Все ясно – периодонтит. Будем удалять.
– Сейчас прямо? – усомнился Алексеев.
– А что?
– Да мне это… еще письмо написать надо.
– Ну напиши, если срочно.
