Мартиника! На берегу врезанной в середину острова бухты – белый пыльный город, Форт-дю-Франс. Французский язык чернокожих полицейских и таможенников, французская вежливость.
Бартоломео, "первого в мире санитарного инспектора", нет – куда-то уехал. Узнать точно, куда, доктору Шевцову не хватает познаний французского языка. Но заочное знакомство с ним сослужило свою службу.
Желтый флаг спущен, выход на берег разрешен.
Главный врач стаскивает белую форму, надевает шорты и соломенную шляпу и торопится к трапу. Перед ним по узким ступенькам вышагивают длинные ноги пассажирского помощника. Вслед за ними, изгибая трап дугой, сходит на берег директор ресторана. Осадка судна сразу уменьшается.
Шеф полиции Жофруа – друг Бартоломео – ждет их на причале. Он делает повелительный жест в сторону вереницы таксомоторов, поджидающих пассажиров. Подъезжает белый "рено" с опущенными стеклами.
Жофруа, согнув толстую шею, долго и строго инструктирует шофера, потом жестом приглашает офицеров "Садко" в машину. Они садятся: пассажирский помощник и главврач – позади, директор – на переднем сиденье. Водитель почтительно смотрит на его живот. На причале шеф полиции виртуозно вращает своим жезлом, останавливая движение, и отдает им честь. Можно ехать.
Таксер, его зовут Жан, медленно трогается с места и на черепашьей скорости выезжает из порта. Шоссе сворачивает на север и поднимается в горы. Шофер осторожно, как стеклянную, ведет машину. Стрелка спидометра прилипла к 30 км.
– А что? – удивленно спрашивает директор. – Быстрее ехать она не может?
– Извините, месье, – почтительно отвечает водитель на местном диалекте. – Она может, я не могу.
– Почему??
– Шеф полиции предупредил, что я повезу важных персон, больших боссов! Он сказал, что за один волос упавший с вашей головы он снимет все мои волосы гильотиной!
Переднее сиденье затрещало, и стекла автомобиля задребезжали от смеха.
– Ха-ха-ха! Тонкий юмор! Ну, молодец шеф! – в восторге воскликнул директор.
Евгений Васильевич как мог успокоил бедного Жана. Быстрее замелькали по сторонам шоссе стройные пальмы, банановые рощи, деревья какао, касторовые, хлебные деревья, заросли бамбука.
– Живут же люди! -позавидовал Дим Димыч. – Вся жратва в готовом виде растет!
Мартиника суше, чем Тринидад. Зелень вокруг без синеватого блеска, с желтизной, трава опалена солнцем. Горная дорога все круче поднимается вверх. Нет ни одного метра прямого полотна. Повороты, повороты, беспрерывный визг шин.
В горах прохладнее. В опущенные стекла рвется ветер. Справа земли нет. Далеко внизу в легкой дымке лежат зеленые долины. Мелкие камни вылетают из-под колес машины и беззвучно падают в пропасть. На севере над окрестными горами высоко поднимается одинокая вершина с крутыми склонами.
– Это Мон-Пеле, вулкан, – поясняет водитель. – Он живой, он не спит! В тысяча девятьсот втором году было страшное извержение. Видите домики внизу? Это город Сен-Пьер. Во время извержения все его жители погибли… Все, кроме одного. Вы знаете кто это был? – Жан смеется. – Это был преступник, осужденный на смертную казнь. Он сидел в подземелье, в темнице.
– "Бананы ел, пил кофе на Мартинике", – мурлычет директор.
Кофе на Мартинике они все же попробовали…
На обратном пути "рено" затормозил у небольшого кафе на перекрестке дорог. Перед кафе – открытая терраса. С террасы замечательный вид на горную речку, водопадом ниспадающую в глубокое ущелье. Над водопадом клубилась водяная пыль и висела хрустальная радуга.
За стойкой у кофеварки стоял хозяин – мулат с бритой головой, в очках. В углу за банкой "кока-колы" сидел пожилой негр в заплатанных джинсах и с потертым банджо в руках. Больше на террасе никого не было.
Офицеры позвали с собой водителя Жана и заказали на всех кофе.
– Мы хотим местного кофе, кофе Мартиники, – объяснил Евгений Васильевич на французском.
Хозяин удивленно поправил очки.
– Местного кофе в продаже нет… Туристы никогда не спрашивают его. Бразильский, самба, мокко – пожалуйста! А местного нет.
Тем временем негр с банджо подошел к их столику и, пританцовывая, начал играть на банджо и петь. Похоже, это был его единственный заработок. Каждый куплет заканчивался припевом: "Я люблю Нью-Йорк в июне", потом: "Я люблю Нью-Йорк в июле" и т. д.
– Эй, Том, – остановил его Жан, – это не американцы! Это русские коммунисты. Ты видел: сегодня пришел их пароход?
Том закивал, заулыбался в ответ и сменил припев:
Хозяин вышел из-за стойки и подошел к гостям:
– Я думал, вы американцы – здесь много американцев. Сейчас я угощу вас своим кофе. Он вырос здесь, у меня за домом.
Из-за стойки струился крепкий, терпкий аромат.
Жена хозяина, молодая негритянка с волосами, заплетенными в десяток косичек, уже колдовала у кофеварки.
– Шесть! – улыбаясь, показал ей на пальцах Евгений Васильевич. – Шесть чашек.
Она принесла на подносе шесть чашечек густого черного кофе: три для гостей и по одной для шофера, хозяина и старого Тома. Потом уселась на табурет за стойкой и поглядывала оттуда черными веселыми глазами.
