Мулат хозяин снял очки.
– Да, – сказал он, – американцы так кофе не пьют…
Это был тот самый кофе – кофе на Мартинике.
Когда они подъехали к "Садко", Шевцов увидел: сверху, с пеленгаторной палубы, на них смотрела Лариса Антонова. "Почему она не поехала с Евгением?" – удивился он.
На следующее утро диспетчерское совещание было на удивление коротким. Роман Иванович держался за щеку, и все споры под его нахмуренным взглядом разрешались молниеносно.
После диспетчерского капитан задержал главврача: "Доктор, останьтесь!" Офицеры стали быстро расходиться. У выхода оборачивались – взгляд на мастера, потом на Шевцова. Как в грозу на громоотвод – выдержит или нет? Персональное внимание начальства ничего хорошего не предвещало.
Капитан нахмурился, и в дверь стали выходить сразу по двое, потом повернулся к доктору.
– Виктор Андреевич, зуб разболелся – терпения нет, надо рвать. Сможете?
Вопрос чисто риторический – на тысячу миль вокруг больше нет ни одного дантиста. Шевцов сейчас, можно сказать, лучший зубодер Атлантического океана.
– Смогу, если надо.
– Доктор, надо, целую ночь не спал!
– Пойдемте в госпиталь, посмотрим.
Капитан звонит первому помощнику:
– Юрий Юрьевич! Меня не ищи – я в лазарете у эскулапов. Что? Придешь вдохновлять? Личным примером? Нет? Значит, морально будешь… Ну давай.
В амбулатории, как всегда, сверкают белизной переборки. В вазе на столе покачиваются красные гвоздики на длинных стеблях. Живые цветы тоже укачиваются. От морской болезни они закрываются, свертываются лепестки. Иногда у них даже ломаются стебли – не выдерживают качки.
Капитан здоровается. Василь Федотыч по-военному становится навытяжку, сестры поднимаются со стульев.
Роман Иванович садится в кресло, откидывает голову и покорно открывает рот. Здесь уже мастер Шевцов, а не он. Виктор берет зеркало и пинцет.
– Здесь больно? А вот так? Ясно… Потерпите…
У грозного капитана – острый периодонтит. "Верхняя шестерка – три корня. Надо удалять, – думает доктор. – Сложный зуб, черт возьми! Но ведь не такой же, как тогда у пожарника Алексеева…"
Входит Юрий Юрьевич, удобно усаживается в кресло и достает "Беломор". Всякие там "Данхилл" и "Мальборо" он принципиально не признает.
– Вы, Роман Иванович, главное, не волнуйтесь, – говорит он с украинским акцентом, закуривая, машет в воздухе спичкой и смотрит, куда ее бросить. – Страшного тут ничего нет. Мне, помню, тоже зуб рвали, – он затягивается и добавляет:- Да еще как!…
…Служил я тогда на флоте в энской губе. Место глухое. До зубного врача верст тридцать на лошади верхом ехать. Ну, дали мне военно-морскую конягу, показали, как на нее залезать. Поехал…
Шевцов открыл шкаф, отобрал инструменты: щипцы, элеваторы.
– Козью ножку, козью ножку положи! – вставил первый, выпуская дым. – Вот приезжаю я – утро уже. Вижу на пригорке домик беленький. Возле крылечка женщины стоят – очередь. Все с подвязанными щеками. На меня глядят с облегчением. "Товарищ военный, – говорят, – вам зуб рвать? Проходите без очереди"… Чего ж, думаю, не воспользоваться любезностью?
Капитан, повернувшись в кресле, заинтересованно слушал. Вера набирала из ампулы новокаин – для анестезии.
– …Ну, – продолжал первый, – я, конечно, дверь на себя и вперед – строевым шагом. Сажусь в пустое кресло, голову назад, ноги вытягиваю. Подходит ко мне хирургиня – в белом халате, суровая такая. Рукава засучены. А ручищи – во! Как у Дим Димыча.
"Что, – басом так говорит, – зубик заболел? Пустяки. Сейчас мы его мигом".
Посмотрела.
"Как рвать, – говорит, – будем? С новокаином или без?"
Я замялся: "Да лучше бы…"
А она мне:
"Новокаин у меня все равно старый, так что давайте – без!"
Тут она мне щипцы в рот вставила – холодные такие, невкусные. Двумя руками их как сожмет и глаза зажмурила. Слышу, зуб мой трещит, как грецкий орех.
"Да, – говорит, – коронка у вас сломалась, слабая оказалась. Придется вам зуб расчленять".
"Что?… – бормочу я, невнятно так, – а может, это?… И так заживет, а?"
"Как это "заживет"? – удивляется она. – Вы, я вижу, анатомию не понимаете. Зуб – он больше внутри болит, чем снаружи".
И достает тут она из-под стола долото. Самое натуральное долото. Собирается, вижу, столярничать. И чувствую, что у меня уже что-то не так, не в порядке. В глазах темнеет.
А она тем временем к долоту молоток подбирает. Аккуратный такой молоточек, деревянный, – чтобы лишнего шуму не было. У нас в деревне такими рыбу глушат…
Тут первый начал раскуривать вторую папиросу, а Шевцов воспользовался паузой и сделал капитану укол – новокаин в госпитале был, конечно, не старый.
– …Ну вот, вставляет она мне это долото между зубов – да как даст! Да еще раз – как даст!! И на меня сердито так смотрит.
"Вы что, – говорит, – товарищ матрос, позеленели?"
И дальше зуб долбит – молотобойцем бы ей работать! А у меня уже не зуб, а голова вся пылает и череп раскалывается. И крикнуть не могу – рот не свести, долото мешает.
Потом она долото вынула и какими-то отмычками начала осколки выковыривать. То одну возьмет, то другую вставит. Наконец остановилась, лоб свой рукой вытерла и рот мне марлей заткнула.
