Вот вышел из дверей аэропорта Лелик и, пожав всем руки, помчался на маршрутку домой, где его ждала мама с пирогами и младшая сестра школьница. Попрощавшись со всеми, отправился на электричку экспресс к своей молодой подруге Джонни Болт, я подождал, пока они разойдутся, и тоже отправился в свою берлогу. И остались стоять у выхода только Ленька и Димон. Димон тоже никуда не спешил. Прямо перед туром его семнадцатилетняя подружка куда-то безвозвратно исчезла, прихватив с собой все деньги, что нашла дома. Надо было заплатить за учебу в институте. Она молодец, пошла учиться. Димон воспринимал их отношения как «серьезные», ну, насколько он вообще мог воспринимать что-либо всерьез. И хотя он и смотрел на мир без излишней трагичности – «ну, ушла и ушла, хрен с ней» – сейчас, почти вернувшись домой, он почувствовал где-то в животе тоску. Плотная, насыщенная жизнь в туре заканчивалась, впереди маячили спокойные дни, он остается наедине с собой, будет время подумать обо всем, поставить точку, а думать ему как раз и не хотелось. Где-то в глубине души он чувствовал, что ничего хорошего он не надумает. В Димоне было что-то от настоящего сурового мужика, такого практически карикатурного мачо, в духе героев фильма «Неудержимые». Однажды в поезде у него сломался зуб. Он не говоря ни слова достал мультитул, которым обычно чинил и настраивал барабаны, сложил пассатижи, встал у зеркала и выдернул изо рта осколок. Затем достал надфиль и спилил видимо мешавший ему во рту скол. Затем также молча сел обратно на свою полку, абсолютно невозмутимо, как будто он зубочисткой воспользовался. Обвел глазами наши изумленные лица и сказал: «Что?.. Ну, зуб сломался, мешал». Вот сейчас, он также сурово без лишних эмоций он посмотрел на Леньку: «Может ко мне?» Тот с радостью согласился.
Съемная квартира на краю Москвы, старая советская мебель вперемешку с «Икеей», из окна вид на МКАД, до метро на автобусе, до автобуса на другом автобусе поменьше – тот еще район. Именно в таких квартирах и живут рок-звезды. Ленька обратил внимание, что если выбросить пустые пачки из-под сигарет, какие-то забытые сбежавшей подругой флаконы, то вещей у Димона набиралось ровно на один чемодан, плюс барабаны. Кофр с тарелками (круглый), кофр с малым барабаном (круглый), кофр с педалями (прямоугольный), большой кофр со стойками (прямоугольный), сумка с футболками, штанами и носками, а также нотами, ноутбуком и солнечными очками. Все. Больше своего у Димона ничего не было. Если считать в вещах, то вся его жизнь, все достижения умещались в: «Большой квадратик, маленький квадратик, два кружочка и сумка. Парни, погрузите, пожалуйста, в поезд меня и шмотки, не бросайте нас на перроне. Вы же видите, я пьяный...» По-спартански аскетично. У Леньки была похожая картина. Отсутствие балласта делает человека свободным. Человек, правда, не всегда стремится к свободе.
Два дня они неторопливо стирали провонявшие клубами футболки, Димон полировал тарелки какими-то специальными лаками, перебирал пружинки на педалях. Ленька над ним издевался, говорил, что он как Скрудж Макдак купается в своем богатстве, только вместо золота медь. Свою гитару он, как вошел, поставил в угол и больше к ней не притрагивался – она для него богатством не считалась. Добра у него, похоже, не было, вообще. Каждое утро Димон занимался по два часа на пэдах. Они спали, ели, смотрели телек. У Димона пиво, у Леньки минералка. Тур закончился, и Ленька подумал, что это могло бы стать точкой. И тело, и разум подсказывали ему, что устали развлекаться. Подлый организм отчаянно сопротивлялся саморазрушению, от пива начинал болеть живот, крепкий алкоголь застревал где-то в глотке, вкус сигарет был противен, болело горло, от трех плюшек гашиша его вырвало. Выглядел он ровно так, как должен выглядеть человек, который уже пару месяцев каждый день пьет и злоупотребляет всем, что попадается ему под руку. Выглядел он очень паршиво. Бледный, заросший, усталые, мутные красные глаза, нездоровая кожа, прыщи, как у подростка... Это был подходящий момент для остановки.
– Бухло и наркотики – как соль и перец к еде под названием «Жизнь». Без них она может показаться пресной. Но блюдо не может состоять только из одних приправ. Ты начинаешь солить и понимаешь, что это существенно улучшает вкус. Проблема в том, что у тебя нет чувства меры. Ты начинаешь солить изо всех сил. Просто солишь и солишь. И чем больше ты солишь, тем меньше думаешь, собственно, о самой еде. Тебе говорят: «Эй, чувак, ты, кажется, пересолил, ты полегче там, что ли, а то копыта отбросишь». А ты думаешь, надо намутить еще немного соли и хорошенько все просолить, остальное потом, – объяснял Ленька Димону. Тот смотрел на него не мигая и потом говорил:
– Я что-то не понял, ты повар что ли?
Первые два дня его трясло, была температура, он почти все время провалялся на диване, спал, смотрел с Димоном кино, сварил вареники. Пересолил. Они почти не разговаривали, как-то не было повода, и все же оба были рады, что не одни.
