На третий день после возвращения мы играли последний концерт тура, большой сольник в Точке, Ленька был бледен, лицо его было уныло, вяло шутил из последних сил. Наверное, первый раз на моей памяти я видел его с минералкой вместо пива, и первый раз он везде попал в свои партии – звучало вяло и неубедительно. Он приехал за пятнадцать минут до выхода на сцену и сразу после концерта собрал шнуры и ушел, не остался тусоваться, чтобы не искушать себя. Мы договорились встретиться завтра в сквере на Болотной площади. Казалось бы, уже должны были устать друг от друга за время тура, а нет, наоборот, не хотелось расставаться. Я, правда, не пришел. Честно говоря, похоже, я бросил своих дружков, сбежал, как Марк Рентон, когда выдался случай. На следующий день я лежал у себя дома поперек кровати и не мог пошевелиться, и тут зазвонил телефон. Это была она. Она сказала:
- Привет, проснулся? В общем, я иду от врача, похоже, что я действительно беременна!
А я, естественно, отвечаю ей:
- Девушка, я понятия не имею, о чем вы говорите, вы, наверное, ошиблись номером.
А она говорит:
- Слушай, ты, придурошный (придурошный, булошная, люблю этот мягкий московский выговор), мы женаты уже пять лет, я сейчас приду домой и надеру твою рок-задницу – может, это поможет тебе вспомнить...
- Да-да, действительно, я начинаю что-то припоминать! – говорю.
Я кладу трубку, она идет домой, а я понимаю, что у меня остались буквально последние тридцать минут, до того как... до того как я стану официально будущим папашей. Я переворачиваюсь на кровати. Почему-то мне кажется, что этот момент наступит только при личной встрече. Я трезвею от важности момента, туман похмелья на секунду развеивается. Да я буду отличным папашей! Ну и что, что я до сих пор пьян со вчера, к тому моменту, как ребенок вылезет, я буду в форме. Все будет хорошо. Одновременно меня начинает грызть червь сомнения:
- Ну, все, давай до свидания, тусовки и концерты, пока-пока, туры-шмуры, привет, ответственность, бессонные ночи, вопли. А потом в шестнадцать лет этот хмырь скажет, что не желает становиться таким занудой, как ты, в мире есть вещи поважнее, чем учеба и уйдет в битники, за твой счет, естественно, а ты будешь скулить, зачем кормил этого подонка...
- Погоди, погоди, - ловлю я червя на слове, - ты сказал, «этот хмырь», с чего ты решил, что это будет мальчик? Ведь это еще не известно!
Чертов червяк затыкается.
- На самом деле, подлый червяк, ты не знаешь, как все будет на самом деле! Просто пугаешь меня. Мне вполне хватило двадцати лет круглосуточных тусовок, я расстаюсь с ними легко, ты больше не возьмешь меня этим, я как раз собирался что-то изменить – и вот оно. На самом деле все будет совсем не так. Мы будем жить в домике у моря, где всегда солнечно и ясно, и будем сниматься в Боливуде... Да даже если и не будем, все будет хорошо, мы найдем способ заниматься тем, чем хотим. Мы будем самой счастливой семьей на свете, а ребенок у нас родится сразу с ирокезом и татуировками и двумя записанными альбомами. Хотя, может быть, и без ирокеза и татуировок, может, он или она захочет что-то другое, не знаю, другую музыку, что-нибудь типа регги или что там тогда будет модно, или, упаси боже, балет...
- Все будет хорошо, One love, брат, червяк просто проверял тебя - говорит мне неизвестно откуда появившийся Боб, и я успокаиваюсь. Я понимаю, что таблетка нурофена подействовала, и я засыпаю.
А Ленька с Димоном тем временем валялись в сквере на газоне. Был выходной, в сквере было полно народу. Рядом с ними какие-то дредастые хиппаны довольно слаженно вчетвером играли на барабанах. Ленька смотрел в одну точку где-то в бесконечности неба. Его мрачная пост-алкогольно-наркотическая депрессия была в разгаре. Димон неторопливо пил пиво и поглядывал на небо, на дредастых и на попадавшие в его поле зрения ножки проходящих мимо девиц – такие летние, в цветных колышущихся легких платьях – и если были действительно хороши, то сделав усилие, задирал голову и разглядывал их обладательниц целиком. Всегда приятно смотреть на красивых девиц, даже когда они проходят мимо. Иногда ему даже улыбались в ответ, иногда, чувствуя его спиной, смущенно одергивали платья, не оборачиваясь, иногда бросали ему в ответ испепеляющие взоры. В ответ на них Димон говорил:
– Нет, ну, а что они так реагируют-то? Если у них есть такие замечательные части тела как ноги и то, что выше, и они их мне показывают, естественно, я буду на них смотреть, мне это искренне интересно. Вот я, например, красивый, и что мне, жалко, что ли? Смотри на меня, сколько хочешь, я готов поделиться с миром своею красотой, нет, мне не жалко, от меня не убудет.
– И скромный.
– Что?
– Красивый и скромный.
– Нет, ну а что лукавить? Я клёвый. Да я больше скажу, я такой крутой, что я бы сам себя... если бы мог, ну ты понимаешь. А если бы я хотел скрыть свою красоту, ходил бы как ниндзя мусульманки в парандже да в хиджабе, завернувшись в черное с ног до головы. И не нужно никаких испепеляющих взглядов.
