Я представляю, как хватаю за волосы этих разрисованных ведьм и сталкиваю их лбами; но мне хватает и фантазии. Я запираюсь в одной из кабинок и слышу шёпот и смех, истекающий концентрированным ядом. Затем банда сучек уходит, возможно, чтобы надеть наручники на своих мужчин в ожидании меня, той шлюхи, что только что увидели, той, которая, несомненно, хотела бы трахнуть каждого встречного самца. Я прислоняюсь спиной к двери, а песня тем временем заканчивается. На смену ей приходит паршивый визг плохой игры на гитаре, который заканчивается так же внезапно, как если бы кто-то щёлкнул выключателем или убил гитариста.
Не знаю, как долго я остаюсь, закрывшись в этой дыре, пахнущей дезинфицирующим средством. Знаю, что призываю Акселя помочь мне, заставить меня не плакать. Дженис хотела пробудить мои слёзы, но я ей не позволю: я не плачу, я не плачу.
Когда выхожу, туалетная комната пуста. Из зала доносятся новые ноты. Теперь всё кажется мне шумом. Я ополаскиваю лицо. Мне совершенно необходимо уйти домой. Как я умудрилась потратить годы своей жизни на то, чтобы каждый вечер ходить в подобные места? И было время, когда этот шум казался мне музыкой?
Может, и нет, может, он всегда казался мне шумом, но адский грохот может быть лучше, чем адские мысли.
К тому же я была не одна.
Но в коридоре я нахожу препятствие. В узком проходе, над которым возвышается странный настенный светильник с железным драконом с зияющими челюстями, стоит парень. Он полупьян и пытается прикурить сигарету, так и не попав в пламя. Чувак поднимает голову, замечает меня, и на его губах рисуется улыбка, полная не сублимированных сообщений. Улыбка, которая означает: какая ты классная, а поскольку ты классная, то ещё и шлюха, а поскольку ты шлюха, то я собираюсь положить руку тебе на задницу и засунуть язык тебе в рот, и если надо, то я тебя трахну, а ты заткнись.
Он говорит какую-то пошлую чушь, протягивает руку, пытается загнать меня в угол. В одно мгновение гидра, которую я пыталась похоронить, разбивает ореол хорошей девочки, что я носила некоторое время, и всплывает на поверхность. Я вспоминаю, сколько раз повторялась эта сцена, с тех пор как мне исполнилось двенадцать. Но мне уже не двенадцать, и тот, кто намеривается причинить мне боль, не знает, насколько он ошибается. Я начинаю бить парня с безрассудной яростью слепого и точностью человека, который хорошо видит. Понимаю, я бью не просто этого чувака ведь, в конце концов, он не успел ничего сделать; но бывают моменты, когда крик символичен, смех символичен, как и побои. Когда защищаюсь, я делаю это не против одной опасности, а против всех случаев, когда я была в опасности и не смогла защитить себя. Я делаю это так, как будто возвращаюсь в прошлое, будто с каждым ударом зло становится воздухом, а страх — облегчением. Тем, кто не испытал такого отчаяния, не понять этого безумия. В какой-то момент, в пылу этот мудак размахивает руками, и одна из его ладоней касается моего лица. Я уклоняюсь, но недостаточно быстро. Металлическое кольцо ударяет меня в челюсть. Резкая боль, хруст разрывающейся кожи, запах собственной крови. И я злюсь ещё больше. Теперь я бью его не просто для того, чтобы защититься, теперь я атакую, чтобы убить.
Неожиданно кто-то хватает меня за плечи. Мой гнев, вместо того чтобы утихнуть, разгорается. Успокоить меня может только чудо или выстрел в затылок.
Отвожу назад локти и бью сначала по рёбрам, а затем по носу того, кто пытается меня блокировать. Раздаётся хруст, похожий на треск веток и звук капающего мёда. Первый парень теперь безвреден, мне нужно избавиться от второго.
Я поворачиваюсь, как никогда с решительностью, превратить в труху и этого, и тут меня останавливают глаза, похожие на зелёные нефритовые гвозди.
— Успокойся, я не хочу тебя обидеть! — восклицает тот, кого я встречаю в последнее время слишком часто.
Удивление делает со мной нечто странное. Это не совсем выстрел в затылок, но почти. Это пощёчина, которой останавливают истерический смех ребёнка. Нет, это свет, который гаснет, оставляя комнату и весь мир во тьме.
Парень, которого я вырубила, вернее, то, что от него осталось, истекает кровью в носовой платок, со стонами бормоча море брани.
Мы находимся в укромной комнате внутри клуба, мои руки испачканы кровью, на одной щеке рана, голова болит. Стою в углу и жду того, что должно произойти.
Я сожалею лишь о том, что разочарую Монти и Энни. Они так верили в моё искупление. Они не знают, что в доме с фундаментом, полным плесени, лишайника и крысиных нор, не достаточно починить крышу и добавить пару занавесок.
