В твоих глазах полностью

Маркус ещё не вернулся, когда Пенни легла спать. Она быстро переоделась и забралась под одеяло. На мгновение у неё возникло ощущение, что звонила она, Франческа, и это дыхание скрывает её голос. Но это убеждение было иррациональным, продиктованное лишь паникой, подозрениями, теми последними двумя неделями, когда Маркус, более нервный, чем обычно, расспрашивал Монти о Франческе, понижая голос больше, чем когда-либо, и временами казался погруженным в собственные мысли.

Конечно, это была не она.

Но что, если Франческа?

Что, если они оба ищут друг друга?

«Что это значит? Должна ли я увидеть в этом знак? Стоит ли мне начать беспокоиться всерьёз?»

Пенни так погрузилась апокалиптические бредни, что не услышала, как Маркус вошёл и лёг в постель. Когда она почувствовала его руки на себе, то издала слабый крик.

— Теперь я тебя ещё и пугаю? — спросил он.

Пенни повернулась и улыбнулась.

— Ты такой уродливый и злой, что страх вполне оправдан, — ответила она, стараясь говорить спокойным тоном.

Маркус погладил её по спине, груди, шее. Обнял, и Пенни почувствовала стук его сердца у своего уха. Оно было громким, оглушительным. Пенни поцеловала его кожу, где билось сердце, под татуировкой, пронзённой терновым венцом.

— Я никогда не стану хорошим, ты же знаешь. — Его голос представлял собой странную, бурную смесь меланхолии и суровости. — Я не могу удержаться от мысли, что время от времени мне хочется кого-нибудь истребить, особенно Джейкоба и эту старую суку. И никогда не стану придурком, который встаёт на колени, пока идиотская музыка глушит его барабанные перепонки.

— Я бы никогда не хотела чего-то подобного. Миссис Мэнселл всегда отпускает кислые шутки. Почему сегодня она задела тебя больше обычного?

Маркус не ответил. Он крепче прижал Пенни к себе в полумраке комнаты, рядом с окном, на котором висели занавески из грубого хлопка с множеством маленьких вышитых солнц, как выбрала Барби, пока ещё была там. Снаружи дождь становился всё более стремительным.

— Пенни, — сказал он отстранённым тоном, словно это было начало длинной речи.

— Что?

Маркус помолчал несколько секунд, словно обдумывая, что и как сказать, а потом решил ничего не говорить. Он поцеловал Пенни в губы. Внутрь рта. А потом далеко от губ. И потом везде. А потом он взял её под шум дождя.

Нависая над ней, огромный и прекрасный, грубый, как лев, и полностью заполняя, он остановился. Мгновение он оставался так, без движения, созерцая её глаза, губы и ноги. Затем он снова начал двигаться, двигаться, двигаться, двигаться, раскинув руки, похожие на разрисованные колонны, с порывистостью средневекового тарана, пока не раздался дикий и священный крик оргазма.

Жить на ферме подразумевало много работы, но Пенни изнуряла себя с удовольствием. Она вставала рано, так рано, что солнце часто было лишь миражом. Животные, за которыми нужно было ухаживать, чистить, кормить, конюшни, дрова, которые нужно рубить, земля, которую нужно пахать, урожай, дом. Всё было одинаково, и всё было по-новому. Раньше она всё делала одна, а теперь — вместе с Маркусом. Он даже вставал раньше неё и работал, подставляя спину солнцу и дождю.

Этим утром всё ещё шёл дождь, ветер свистел за ставнями и через вентиляционные отверстия.

— Сегодня обо всём позабочусь я. Оставайся дома, — сказал Маркус, — ты выглядишь бледной и усталой.

— Может, это по вине того, кто не дал мне сомкнуть глаз прошлой ночью? — пошутила она. Несмотря на плохую погоду, холод и реальную усталость, Пенни чувствовала себя хорошо, счастливо, полноценно. Она больше не думала о странном телефонном звонке и Франческе. Ночью, впервые за несколько недель, ей не снились никакие сны. Возможно, потому, что на самом деле она почти не отдыхала: они занимались любовью несколько часов, и даже когда это было не совсем занятие любовью — поцелуи, переплетение ног, ласковое касание волос, смотреть, как спит, вдыхать запах кожи, закрыть веки, прижавшись к его щеке, — всё равно любовь была.

— Только этой ночью? — обиженно спросил Маркус. Затем он улыбнулся, надел непромокаемую куртку, резиновые сапоги и вышел на улицу, где начиналась гроза.

Всё утро Пенни работала в доме, и по мере того, как проходили часы и солнце брало верх, муки прошедшей ночи и абсурдные предчувствия последних двух недель рассеялись, как облака.

Перед самым обедом, возвращаясь с улицы с нагруженными деревянными поленьями руками, она услышала телефонный звонок. Это мог быть кто угодно, но сердце заколотилось от мгновенного предчувствия опасности.

Пенни подняла трубку, словно это было щупальце чудовища, возможно, мёртвого, а возможно, готового укусить.

— Алло?

Скрытый номер и тишина. Проклятая тишина. И дыхание на заднем плане. И снова звонок сбросили.