Иезуиты смотрели друг на друга, хлопая глазами и не понимая, издевается ли над ними хронист или говорит серьезно.
– Говорю вам без шуток. И думаю, что судебный следователь сие одобрил бы. Он вам подал эту мысль, а я лишь внес небольшой нюанс. Что скажете?
В келье повисла гнетущая тишина. Никто из двоих не хотел отвечать первым. Анжелат смотрел на них и развлекался. Он поначалу говорил в шутку, но почему бы, если призадуматься, не воспринять его предложение всерьез? Анжелату не было известно ни одного сочинения отца Феррандо, и он полагал, что способности клирика в области поэзии и риторики были весьма невелики. Однако разве это препятствие для написания книги, если даже цирюльник с улицы Пес де Фурматже мечтал сочинить книгу о солнечных часах?..
– Думаю, я буду не способен ничего сочинить вместе с соавтором, – произнес отец Феррандо осторожно, а затем, словно произнося с кафедры проповедь в Страстную пятницу, громко прибавил: – Признаюсь, я задумывался о том, чтобы написать книгу, но самостоятельно. Как вы справедливо говорили, сеньор Анжелат, мне хорошо известны тайны инквизиции, по крайней мере на Майорке.
Отец Аменгуал, до сих пор стоявший у письменного стола, с грохотом придвинул пустые кресла к стене, а затем, внимательно посмотрев на кончики своих ногтей, прокашлялся. Он, очевидно, подыскивал слова, чтобы выразить свое мнение наиболее веско.
– Я хочу быть с вами откровенным, а посему скажу: книга, написанная совместно, совершенно не нужна ни одному из нас. Я – истинный беллетрист, чего не скажешь об отце Феррандо. И думаю, что писать надо мне, а ему – действовать. Тем более теперь, когда церковные власти решают, кто из нас двоих больше заслуживает места ректора.
– Мне кажется совершенно верным, отец Аменгуал, что каждый должен заниматься своим делом, а потому полагаю, что было бы несправедливо, чтобы книгу о святой инквизиции писали вы, – в этом деле более компетентен я.
– Да что же это вы такое говорите! Вы – более компетентны в делах святой инквизиции?! Сеньор Анжелат, вы только послушайте!
Анжелат ничего не ответил и лишь рассмеялся громко и весело, как это было ему свойственно. Глядя на это зрелище, он наслаждался не хуже, чем во время петушиных боев.
– Я против. И вам это известно. Сеньор летописец-свидетель – я вас предупредил, чтобы потом никаких недоразумений не было. Если вы станете писать о процессах, касающихся церкви, клянусь, вы в этом раскаетесь, отец Аменгуал. Засим простите, сеньор Анжелат, у меня сегодня тоже работы вдвое больше обычного… – Отец Феррандо вышел из кельи, хлопнув дверью, но все же успел услышать слова соперника:
Однако обиженный и разгневанный голос отца Аменгуала был заглушен доносившимся с улицы шумом, который с каждым мгновением нарастал. Все сильнее слышались крики, ужасный грохот и топот.
Меньше часа назад отряд алгутзира преградил путь в Сежель толпе, которая теперь осаждала старый еврейский квартал. Двадцать вооруженных солдат получили приказ стрелять без промедления в любого, кто попытается прорваться, несмотря на цепь, которой перекрыли улицу, чтобы защитить ее от осаждающих. Наиболее смелые из соседей, желая показать, что совершенно непричастны к побегу, по обыкновению открыли в понедельник лавочки и мастерские, но тут же закрыли их, заслышав воинственные крики оравы, угрожавшей огнем и стрелами, требовавшей немедленной расправы над чертовыми евреями, которые разжились на бедных христианах. По акценту кричавших, по их одежде и по вооружению – мотыгам, вилам, косам, которыми они размахивали, – нетрудно было догадаться, что это не жители Сьютат. Горожане появились раньше, желая поглазеть на преступников, и хотя некоторые из них выкрикивали перед заколоченными дверями оскорбительные и грубые ругательства, тем не менее все покорно отступили по требованию людей алгутзира, не вступая с ними в драку, в отличие от подошедших позже крестьян.
Эта толпа человек в пятьдесят стеклась из различных предместий Сьютат. Не сговариваясь, они вышли из дома утром, едва до них дошла новость об арестах. Злобные и оголодавшие, все они были одержимы одним желанием: попасть в город и постараться урвать себе кусок побольше из опустевших домов.
