В запредельной синеве полностью

С тринадцати лет Рафел Онофре вел себя как истинный иудей, лишь для видимости исполняя христианский ритуал. Однако в детстве он по-настоящему верил в Иисуса Христа и Деву Марию, исповедывался и причащался как правоверный католик и совсем не считал монахов и священников врагами. Потому-то, полагая, что с помощью такого маскарада он спасется вернее всего, юноша все же чувствовал себя очень неловко в длиннополой рясе. Он вспоминал помимо воли, что Церковь грозила ужасными муками тем святотатцам, кто, как он, обманно пользовался сутаной. Пытаясь отогнать от себя эти мысли, он шел по обочине, думая лишь о том, что ему надо как можно быстрее добраться до Алкудии. Он гнал от себя воспоминания о шебеке, и о буре, и об искусных руках Хромоножки, целый день ласкавших его тело в затхлой и влажной кладовке. Время от времени возникавшие перед его глазами любимые лица родителей и Марии жалили, словно пчелы, образ Беатриу. Он приходил в отчаяние, не имея ни малейшего представления о том, что с его близкими, в каких застенках они плакали по нему и где могли укрыться. Он изо всех сил старался побороть страшную тревогу, которая, словно пиявка, присосалась к его груди и не давала спокойно дышать. Он машинально отвечал тихим, нарочито хриплым голосом – чтобы скрыть свой настоящий, тонкий – на приветствия встречных. Почти каждый нес с собой фонарь, о котором он не сообразил спросить у Хромоножки и который пришелся бы ему так кстати теперь, когда луна скрылась за облаками и он спотыкался то и дело о камни и царапался о колючие кусты. По мере того как сумерки сгущались, пожелания «Доброй ночи!» прохожих и его ответные «Да пошлет вам доброй ночи Господь!» звучали все реже и реже: путники прекрасно знали, что в мартовские заморозки удаляться от теплого жилища больше, чем на милю, не стоит.

Юноша, не привыкший к долгой ходьбе, да к тому же в грубых сандалиях на босу ногу (обувь ему тоже раздобыла Хромоножка), чувствовал, что все сильнее натирает ступни. Он замерз и пальцы одеревенели. Отмороженные места ужасно болели, и в ногах не просто кололо, как обычно по ночам, но пекло, будто их натерли горьким перцем. Очень скоро он понял, что ему до Алкудии не добраться, если он хоть немного не отдохнет. Заслышав вдруг звон колокольчиков и отзвуки песни и заметив огонек посреди поля, справа от дороги, Рафел Онофре на секунду остановился. А затем решил направиться туда, где, судя по всему, грелся у костра пастух. Свежее дуновение ветерка, который ничем не напоминал вчерашний ураган, доносило до слуха юноши нежную мелодию. Ему показалось, что поют про любовь, и он тут же вспомнил, как сам тихонько напевал под окном Марии, но только более теплыми, полными неги летними ночами. Теперь они остались так далеко позади, как будто с июня до марта прошло не несколько месяцев, а несколько лет.

Погруженный в воспоминания о том, как он ухаживал за Марией, Рафел Онофре отошел уже шагов на двадцать в сторону костра, как вдруг прямо рядом с ним раздался чей-то голос, совсем не похожий на тот, который пел. Этот новый голос, просивший о помощи, донесся откуда-то из темноты и, казалось, исходил из пустоты: вокруг не было видно ни силуэта, не было слышно ни малейшего шума. Рафел Онофре прибавил шагу в сторону огня, предположив, что призыв, скорее всего, ему послышался от страха и от пережитых несчастий, что это – ловушка, устроенная его собственным воображением. Чтобы отогнать преследовавший его голос, юноша запел как можно складнее:

Вы лишь взглянете – убьете,

Вы убьете лишь взглянув.

Лучше вы меня убейте,

Чем мне жить, не видя вас…

Однако он тут же осекся, поняв, до чего странно со стороны, чтобы монах распевал на людях так самозабвенно песню влюбленного. Но, едва замолчав, он вновь услышал голос и на сей раз увидел возникшую рядом смутную фигуру.

– Что вам угодно, брат? – спросил Рафел Онофре.

– Я хочу, чтобы вы пошли со мной, – ответил призрак.

– Пойдемте к костру – я как раз туда направляюсь, и там мне все объясните толком, – решил юноша, от страха вдруг набравшийся наглости.

Не оборачиваясь, он краем глаза заметил, как внезапно появился еще один мужчина, с фонарем. Оба пошли вслед за ним. «Они меня послушались», – подумал он не без удовлетворения и с меньшим испугом. Затем все-таки обернулся, чтобы увидеть, кто следует позади него и с какими намерениями. Мгновенно четыре руки схватили его и с силой сдавили, словно тиски. Юноша попытался оказать сопротивление, он брыкался, дрался, кусался, но так и не смог вырваться.

– У меня нет денег, – сказал он. – Что вы хотите от нищего францисканца? Оставьте меня в покое, ради Бога, я должен пойти исповедать умирающего. Если он отправится в ад, виноваты будете вы.

– Нам нужно как раз то, о чем вы говорите, – ответили ему. – Нужно исповедать тяжелораненого. А так как он был великим грешником, то гореть ему в адском огне, если вы не поможете. Вы должны пойти с нами.