– Тысяча чертей! – воскликнул наместник короля, которого мигрень жены по непонятной ему самому причине так выводила из себя. – Скажи сеньоре маркизе, что мне сейчас не до ее мигрени, мне надо решить дела поважнее!
– Как прикажите, ваша светлость. Я скажу, что вы желаете ей скорейшего выздоровления. Точнее, я сейчас передам ее горничной, что вы ее навестите, как только сможете, сеньор.
– Делай что хочешь, Томеу. И чтобы никто меня не беспокоил. Я срочно ожидаю посетителей. Если меня спросят, немедленно проведи ко мне. В любое время.
В сопровождении дворецкого, который с шандалом в руке открывает перед ним двери, маркиз проходит через пять залов и оказывается в кабинете, где обычно занимается делами.
– Не желаете переодеться, ваша светлость? – спрашивает дворецкий, замечая, с каким трудом его господин подбирает полы тяжелой накидки.
Наместник короля отказывается. Всего несколько минут назад он и в самом деле хотел стянуть с себя поскорее этот наряд – он его так раздражает и так ему надоел, особенно штаны, которые жмут. Однако затем маркиз решает не раздеваться: ему не хочется терять ни мгновения. Он сгорает от нетерпения увидеть поскорее посыльных. А если они появятся в тот момент, когда он будет переодеваться, то он не сразу узнает, что его ожидает, и в особенности – какой именно тактики придерживаться в отношениях с церковью, тем более теперь, когда епископ предпринял откровенную атаку лично против него. Маркизу не начать контрнаступления, не получив всех новостей, за которыми он и послал. Его племянник на сей раз принес мало пользы. Несмотря на все его благое желание быть начеку на собрании тертульи и выпытать что-нибудь у судебного следователя по дороге в епископский дворец, тот не сообщил ему ничего из того, что знал.
Как только слуга, подбросивший дров в камин, вышел из кабинета, наместник короля пододвинул к огню свое кресло и опустился в него. Теперь ему не надо было притворяться, и он мог не скрывать озабоченное выражение лица и усталую позу подавленного человека, который потерял власть над происходящим. Одной рукой подперев щеку, а вторую безвольно опустив на выпирающий животик – как будто он позирует художнику в непринужденной позе, – маркиз не отрываясь смотрел на огонь, быстро уничтожавший вишневые дрова, его самые любимые из-за ясного и живо пляшущего пламени. Его языки вызывали у наместника короля – в отличие от большинства смертных, чье число для маркиза едва сводилось к паре дюжин, – отнюдь не видения адских мук, но размышления о быстротечности времени и человеческой жизни, этой искры, в мгновение ока превращающейся в пепел. Однако, несмотря на столь грустный образ, особенно в такие минуты уныния, как сейчас, огонь его завораживал. Возможно, этим, как, впрочем, и другими своими пристрастиями, он был обязан кормилице, которая рассказывала ему сказки, сидя у огромного очага, занимавшего большую часть кухни в замке, где маркиз родился пятьдесят шесть лет тому назад.
Подобные же размышления у огня, возле этого самого камина, у таких же, как и сегодня, язычков пламени – то голубых, то желтых, – подобные же размышления о скоротечности жизни и краткости тех немногих наслаждений, что нам выпадают, вызвали в нем пару недель назад желание проверить, смогут ли мавританочки, которых ему подарили и которых он пока что лишь заставлял танцевать перед ним или перед компанией избранных гостей, вновь разжечь в нем уже погасшее пламя желания. Ведь имел же право и он – как это делал весь простой народ, несмотря на подписанный лично им запрет ввиду неурожая зерна в прошлом году, – устроить на свой лад собственный карнавал. Повеселюсь-ка я от души, подумал он. Исповедник ведь отпустит мне грехи. А если наложит двойную епитимью, я ее исполню.
С улицы доносились крики и гул ряженой толпы, которые наверняка раздражали маркизу: она бы с удовольствием как следует отпраздновала карнавал, устроив бал во дворце. Однако он запретил ей это делать. В голодный год ему ничего не оставалось, как подавать пример скромности. Никаких оргий. Но то, что он задумал теперь, – совсем другое дело. Разве эти рабыни ему не принадлежат? Разве их не взяли из сераля? А значит, ему нечего бояться. Он послал за ними Томеу, а когда тот их привел, приказал ему удалиться. Уже двенадцатый час, пора спать, сказал маркиз. Он не захотел, чтобы кто-нибудь из слуг помогал ему раздеваться.
– Станцуйте так, как я люблю, – приказал он рабыням, поудобнее устраиваясь в кресле у огня, – раздетыми, – уточнил он с улыбкой, которой раньше никогда им не посылал и которая вместо похотливой получилась комичной: из его щербатого рта высунулся белесый язык.
