Если исходить из проповеди епископа, из его намеков на порочные интересы некоего высокопоставленного лица, можно было заключить, что мавританки уже успели распустить язык. Но если все пойдет так, как задумал маркиз, его не смогут обвинить за неимением убедительных доказательств. Черта с два, ваше преосвященство, ничего у вас не выйдет! Где это видано, чтобы поверили словам мавританских рабынь, возводящих напраслину на самого наместника короля? Вот почему не он, а сам Господь наказал их. Он был лишь инструментом в Его руках, когда послал за девушками двух своих самых надежных слуг, которым доверял наиболее сложные дела, награждая их затем сторицей. Он поручил им забрать девушек с корабля и сделать так, чтобы они навсегда исчезли с Майорки, любым наиболее верным, по их мнению, способом. Остальные его интересы, связанные с отправкой шебеки, не представляли никакой тайны. Никто не запрещал вести торговлю вместе с обращенными евреями, а он, к тому же, этим и не занимался. Он всего-навсего вел торговые дела своей состоятельной жены, да и то через третьих лиц. Его не поймают по наговору, что бы там ни болтали. Арест евреев пришелся ему как нельзя более некстати, ведь Вальс был замечательным посредником между ним и Пере Онофре Агило. Правда, поскольку после смерти Шрама маркиз был готов к тому, что инквизиция начнет действовать, он предпринял некоторые шаги, чтобы впредь обходиться без обоих компаньонов.
Инквизиция может делать что угодно. Если ему удастся доказать, что нынешние беспорядки в городе были спровоцированы самой церковью – а он в этом почти не сомневался, – он встретит ее нападки, имея в руках несокрушимое оружие. Не зря он заставил сегодня всех дожидаться из-за бунта, который его задержал дольше, чем он сам предполагал. Ведь не так-то легко оказалось отправить кого-нибудь схватить сена Бойета, а особенно – найти людей надежных, готовых (как требовал маркиз), прежде чем убить главаря бунтовщиков, заставить его сказать на исповеди, кто же именно заплатил ему: инквизитор, епископ – или и тот и другой.
Известия, подтверждающие, что побег на шебеке провалился, дошли до Ливорно через сорок дней после ареста тайных иудеев. Весна уже наполняла сады сладкими ароматами цветов, обещая богатый урожай.
Пере Онофре Агило, целый месяц ни днем ни ночью не спускавший глаз со входа в гавань, через который должна была проплыть шебека, бросился на мол, едва узнав зеленоватый корпус «Эола», плывущего к новой стоянке. Пере Онофре почувствовал, как бешено стучит кровь у него в висках, а ком в груди не дает дышать. Он боялся, что лопнет от радости прежде, чем обнимет друзей, которых время от времени уже считал погибшими. Много раз за эти недели он видел сны о кораблях, тонущих в неравной борьбе со стихией, и преисполнялся ужасными предчувствиями. Ему с большим трудом удавалось их развеять. Лишь твердая вера в Адоная поддерживала его и вселяла надежду, что его друзья в конце концов появятся живыми и невредимыми в Ливорно.
В последние дни он укрепился в этой надежде и при малейшей возможности спускался в порт. Волнуясь, он ходил перед памятником Фердинанду I, от подножия которого открывался вид на море.
