Картины прошлого одолевали Марти, и он снова вспомнил лицо Изабел Таронжи, всё в слезах, вспомнил ее вид страдающей Девы Марии, который так его привлекал в ней, с такой силой возбуждал в нем желание, как и в ту ночь, когда он сообщил жене приказ исповедника и выставил ее из комнаты, где они прожили вместе четыре года. Слезы Изабел его не разжалобили, и он принялся кричать все сильнее и сильнее, так что наконец проснулись дети и расплакались вслед за матерью. С того злосчастного дня все в его доме переменилось. Марти вызвал в город мать и рассказал ей обо всем. Изабел перестала появляться с ним на людях в церкви. Ей пришлось исповедаться отцу Феррандо, перед которым она отвергла обвинения мужа. Это на некоторое время спасло ее от процесса, однако, по словам Щима Марти, не заставило изменить своих убеждений. Несмотря на то, что за ней зорко следили муж, свекровь и служанка, Изабел, храня тайну еще более умело, чем прежде, умудрялась все же соблюдать запреты своей религии. Она почти ничего не ела и почти всегда пребывала в глубокой печали, из которой выходила лишь при виде детей. Впрочем, ей не часто разрешали их видеть. Отныне Изабел Таронжи не доверяла никому, кроме брата, ставшего ее единственной надеждой и опорой.
Неудавшийся побег застал Щима Марти врасплох. Даже для него это было чревато опасностью, хотя и не в такой степени, как для остальных. Он и представить себе не мог, что жена отважится бежать, ведь она безумно любила детей, а уехать отсюда означало расстаться с ними навсегда. Будучи христианином, он волей-неволей должен был радоваться Господнему чуду с ветром. Быть может, теперь, в тюрьме, Изабел наконец-то признает свои ошибки, и они смогут вместе начать жить по-новому. Ему-то нечего бояться. Его истовая вера спасла их дом от рьяной атаки людей алгутзира на жилища Сежеля, и теперь только он стоял незаколоченным среди тех, чьи обитатели пытались бежать. В отсутствии Изабел он мог почувствовать глубокое облегчение от того, что не нужно следить за ней, без конца укорять ее. Он был избавлен и от постоянных соблазнов плоти, хотя ее жасминное тело до сих пор вызывало в нем острое желание. Он мог отныне спокойно заниматься воспитанием детей и растить их добрыми христианами. Ему не придется больше бояться дурного влияния их матери, которая, благодаря мягкости и смирению, притягивала к себе мальчиков как магнит. При ней эти неугомонные шалуны становились кроткими, как ягнята, и повиновались ей во всем, как и он сам когда-то, влюбившись в ее ясные глаза цвета морской волны, нежный взгляд и иконописное лицо. Несмотря на низкое происхождение, Изабел Таронжи в юности могла поспорить с самой Бланкой Марией Пирес, единственной достойной ее соперницей во всем Сьютат, и даже превзошла ее по красоте, несмотря на то что жена купца Сампола одевалась в тафту и шелка, а Изабел ходила в простом платье. Даже свекровь, не желавшая вовсе, чтобы сын взял жену из Сьютат, не могла не похвалить его выбор, когда он привел к ней Изабел, чтобы попросить благословения.
Катерина Агило, сидевшая на церковной скамье рядом с сыном и внуками в компании двух соседок, обернулась, чтобы посмотреть, как –
Представители властей уже разместились на первых скамьях, застланных атласом. Члены магистрата – у кафедры для чтения Посланий, члены Большого совета – у кафедры для чтения Евангелия. В кресле, на возвышении, покрытом красным бархатом, – его превосходительство наместник короля. Он заставил себя ждать, но теперь вынужден дожидаться он сам, поскольку епископа все еще нет. Воск плавится в светильниках и канделябрах. Если служба не начнется через час, некоторые приделы погрузятся в темноту. Никто не мог предвидеть такой задержки. Даже самые набожные прихожане, до сих пор молившиеся, устав от молитвы, присоединяются к беседующим, и гул в соборе растет. Неужели беспорядки, вызванные крестьянами, настолько сильны, что наместник так долго не мог выехать из дворца? Кое-кто, как, например, муж Айны Фустер и брат портного Вальерьолы, дремлют от скуки. Однако ни один человек не уходит.
