Впервые недели заточения Габриел Вальс все время пытался вспомнить свой разговор с Жузепом Вальерьолой, который произошел в присутствии Консула, когда они готовили побег. Вальс тогда объяснял, каким образом прежде, десять лет назад, в те времена, что называли «годами сообщничества», они в этой же самой тюрьме изобрели секретный код, благодаря чему общались друг с другом в тайне от инквизиторов и никто не чувствовал себя в полном одиночестве. Три удара в стену означали, что ты остаешься верен Адонаю, не признаваясь в этом инквизиторам. Потому что три удара соответствовали трем оконечностям треугольника – символа Того, Кто бесконечен. Три удара плюс один означали, что ты объявил себя христианином на допросе, потому что три плюс один символизировали Бога и Его единородного Сына, Мессию, по убеждениям их врагов. Три плюс два подтверждали, что ты придерживаешься христианских обрядов, ходишь к мессе и молишься Деве Марии, поскольку два дополнительных удара означали церковь. Однако, как Вальс ни старался, больше он ничего припомнить не мог. Он ругал себя самого за то, что заранее не договорился со своими о каком-нибудь секретном языке на тот ужасный случай, если таковой потребуется. Но он так надеялся, что все пройдет удачно, и бежать надо было так срочно, что он даже не хотел думать об этом. Теперь же Вальс сильно раскаивался.
Он сжал изо всех сил кулак и трижды ударил в стену, чтобы определить, есть ли по другую ее сторону кто-нибудь, кто сидит здесь уже во второй раз или случайно знает тайный код. К тому же он интуитивно чувствовал, что в соседней камере поместили Консула, и потому решил стучать: если Консул и вправду рядом, он должен в конце концов вспомнить об их разговоре с Вальерьолой. Временами Вальсу казалось, что из-за стены ему тоже кто-то посылает сигналы. Однако когда он отвечал, то его не слышали или делали вид, что не слышат. Он часами прислушивался, не раздастся ли снаружи какой-нибудь звук: стук дверей, выходящих в коридор, приближающиеся или удаляющиеся шаги, стоны или плач тех, кого часовые волокли после допросов. Хотя от постоянного мрака в камере клонило в сон, Габриел Вальс почти не спал, а если и засыпал, то ему все время мерещились какие-то гадкие чудища и кошмары. Он видел младшего сына, Рафела Онофре, в окружении скелетов с косами в руках, как на плясках смерти, – о них в детстве ему рассказывал дедушка. Скелеты в темно-коричневых туниках кривлялись и скакали, извиваясь, вокруг юноши, хохотали над ним, дразнили его. Наконец они схватили Рафела Онофре и уволокли, перепачканного кровью, связанного по рукам и ногам. Сон вызвал у Вальса самые мрачные предчувствия.
Однако временами, особенно после долгих молитв, раввину казалось, что сын спасся и даже смог добраться до Алаканта. Если бы Адонай был милостив к Рафелу Онофре, если бы соизволил его защитить, Вальс видел бы смысл в своем заключении, в своих будущих бедах. Но если сына – так же, как и жену, – все же схватили, то никакого утешения в этом горе найти было нельзя. Вальс думал о Рафеле Онофре больше, чем обо всех остальных. Он был поздним ребенком, его любимцем. Бог явил ему великую милость, наградив таким замечательным мальчиком, который всегда его радовал и так охотно принял их веру. Раввин мало думал о Марии. Не то чтобы он считал ее не очень хорошей женой или не уважал. Но в долгие часы вынужденного безделья воспоминания о любой женщине затмевались в его сознании мыслями о вдове Сампол, как ни старался он этому воспротивиться. Дошла ли до нее новость о неудачном побеге? Сможет ли она помочь им из Ливорно?
Задавая себе эти вопросы, он отвечал на них всякий раз одинаково: представляя жизнерадостные глаза Марии Агило и ее саму, глядящую на него в их тихом саду. Он старался при этом забыть о горькой складке около ее постаревших губ. Он вызывал в памяти лучшие мгновения их совместной жизни. Их тайную свадьбу, когда его отец, которому пришлось для этого порыться в старых рукописях, устроил им дома, после венчания в церкви Святой Евлалии, бракосочетание по-еврейски в присутствии самых близких друзей. Рождение их детей – Бог послал им пятерых, но выжили только двое. Веселую готовность Марии исполнять любую работу по дому… Она варила айвовое варенье, была самой расторопной во всем Сежеле, и все хвалили вышитые ею скатерти, которые она стелила на стол вечером по пятницам. В отличие от других женщин, она забивала домашнюю птицу по старому обычаю, не причиняя ей боли. У нее всегда была наготове милостыня бедным, и она приняла в дом невесту так, словно это была ее родная дочь, в которой до сих пор ей отказывал Адонай.
