В запредельной синеве полностью

Вальс вспоминал обо всем хорошем, что было в Марии, но все же он делал это вроде как по обязанности. Она последовала за ним на шебеку тоже по обязанности, в слезах расставшись с матерью, с тетками, племянниками и двоюродными братьями. Мария с большим удовольствием осталась бы дома, при своем огороде, где ей было так хорошо. Это он вынудил ее согласиться на злосчастное путешествие, а она никогда не одобряла этой затеи, хотя прямо ничего ему не говорила, понимая, кто главный в доме. Вдова Сампол, наоборот, воспротивилась бы побегу, коли считала бы, что он организован слишком поспешно. Бланка без смущения боролась за то, что ей казалось лучшим. «О, Яхве, помоги мне, не терзай больше мою душу!» Яхве всегда был лучшим спасением в жизни. «Если бы я потерял веру, если бы Адонай меня отринул, я бы сошел с ума, как моя теща, я бы не смог выдержать этого беспросветного мрака, ночных страхов, болтовни отца Феррандо и кошмарной тишины по утрам, нарушаемой лишь мышиной возней и дальним щебетом птах».

Много раз, когда тюремщик приносил ему скудную еду – почти всегда это были кувшин воды и куски черствого хлеба, а однажды в воскресенье он принес ломоть сала, который не лез в горло, – Вальс пытался задержать его и разузнать что-нибудь про сына или про то, когда его отведут на допрос. Тюремщик, хотя и не отвечал ему грубо, как другим заключенным, которых он считал мелкой сошкой, тем не менее отказывался сообщить хоть какие-нибудь сведения. Не помогли даже обещания Вальса найти способ его вознаградить, если он поможет.

Как-то в конце апреля алькальд лично принес Вальсу еду и милостиво спросил, нет ли у него каких-нибудь просьб. «Я хочу знать, что с моим сыном, – ответил Вальс, – кого из арестованных допросили и почему до сих пор не вызвали меня». Алькальд сказал, что не знает, каковы соображения Суда по поводу допросов, что до сих пор взяли показания только у детей и женщин и у единственного юноши: Рафела Онофре, его сына.

Вальс мужественно принял удар, но ему показалось, что на него рухнула гора. Он спросил, что еще известно алькальду о его сыне, где он находится и в каком состоянии. Вальс умолял разрешить взглянуть на Рафела Онофре, хотя бы на минутку, и был сильно удивлен, когда, вопреки его ожиданиям, алькальд согласился отвести его к сыну.

Провал с побегом показался Вальсу такой малостью, когда он увидел его раны и горевшее в лихорадке лицо. Рафел Онофре второпях (алькальд дал им совсем мало времени) рассказал отцу обо всем, что случилось с того самого момента, как они расстались. Габриел Вальс от ярости готов был биться о стены камеры, но он лишь положил руку на пылающий лоб юноши, как раньше, когда Рафел Онофре был маленьким. Отец изо всех сил старался утешить его. Говорил, что, наверно, больше его пытать не будут, что он правильно сделал, во всем признавшись. Зачем скрывать имя предателя? Он держался как можно мужественнее в присутствии сына и обнадеживал его, повторяя, что все будет хорошо. Однако, вернувшись в свою камеру, Вальс, как ни уговаривал себя оглянуться на святого патриарха Авраама и последовать его примеру, все же с трудом мог примириться с тем, что Адонай потребовал и от него принести в жертву собственного сына.