Вальс гонит от себя эту мысль. Он и думать об этом не хочет. Он не любит торопить события, хотя и подозревает, что на этот раз дело гораздо серьезнее, чем десять лет назад, когда узников выпускали каждое утро во двор на прогулку и позволяли им развлекаться, читая комедии и играя на гитаре. Теперь их содержат не в пример суровей. Никаких прогулок. Никаких книг и музыкальных инструментов. Дни тянутся бесконечно в запертых камерах. Восемь шагов на двадцать. Вальс уже тысячи раз считал, сколько он может прошагать за утро, поскольку полагает, что лучше ходить, чем сидеть на соломе или ложиться и изучать трещины и пятна от сырости на потолке, – слишком высоком для такого узкого помещения. Вальс наверняка знает, когда наступает день, когда солнце стоит в зените в полдень, потому что в остальное время тьма вокруг него почти кромешная. Его тошнит от спертого, вонючего воздуха камеры, которая никогда не проветривается: дверь на мгновение открывается лишь два раза в день, когда тюремщик приносит воду и хлеб, да еще если к нему приходит отец Феррандо. Сегодня Вальс предчувствует, что иезуит снова посетит его, хотя нынче у него нет никаких сил выслушивать болтовню и угрозы священника.
Вальс слышит шум приближающихся шагов, а затем железный скрежет ключа в скважине. Опять к нему идут, сейчас опять начнут на него напирать. Он, как всегда, будет молчать. Даст поучать и оскорблять себя, ничего не возражая. Этот мелкий иезуитишка выводит его из себя. Но на сей раз пришел не отец Феррандо. По крайней мере, из-за двери слышится не его голос, а кого-то другого – более мрачный и более глухой, хотя, судя по всему, этот голос тоже принадлежит священнику. Вальс слышит, как тот что-то говорит тюремщику, но что именно, разобрать не может. Видимо, решили, что лучше будет, чтобы кто-нибудь еще, кроме отца Феррандо, попытался его уломать: а вдруг да новому священнику больше повезет или у него окажется больше вдохновения! Вальс привык к каверзным вопросам. Ему уже невыносимо слышать, что он омерзителен хотя бы потому, что он еврей, и что евреи убили Христа. Потому-то он будет всегда виноват. Как будто сам Христос и апостолы католической церкви не были евреями, как будто они родились неизвестно от кого.
Отца Феррандо приводит в отчаяние этот человек, который обо всем имеет ясное суждение, говорит мало, прежде чем ответить, молчит несколько секунд, а в последний визит иезуита объяснил тому причину своего немногословия, сказав, что никогда еще не раскаялся в своем молчании, но много раз сетовал на изреченное им.
