В запредельной синеве полностью

Они задержались у входа в камеру, разговаривая. Может, о нем? Вальс слышит, как тюремщик вставляет ключ в скважину. Когда дверь со скрежетом открывается, раввин, уже привыкнув к полумраку, вглядывается в незнакомца. Нет, это костлявое лицо, глубоко посаженные глаза и пухлые губы ему ни о чем не говорят. По сутане он понимает, что перед ним еще один иезуит. Вальса удивляет, что в правой руке пришедший держит чернильницу и перо, а под мышкой – папку. Заключенный, привыкший молчать, ждет, не произнося ни слова, пока иезуит заговорит. Но тот тоже молчит. Лишь смотрит на него с полуулыбкой, а затем не может скрыть своего недовольства. Наконец их представляет друг другу тюремщик, а затем разворачивается, чтобы выйти.

– Ты не мог бы оставить дверь открытой? – просит священник. – Здесь такая вонь! – добавляет он, прикрывая нос свободной рукой.

– Это не положено, ваше преподобие. Я стою рядом. Когда вы захотите уйти, позовите, и я вас выпущу.

Вальсу совершенно не нравится этот человек, не способный ни секунды потерпеть неприятный запах в его камере, хотя здесь пахнет так же, как в остальных застенках. Его подстилка была мокрой от мочи, пота и крови, уже когда он сюда вошел, и ее, разумеется, никто не поменял. В углу стоит таз с его испражнениями, который выносят лишь один раз в неделю. Конечно, здесь стоит резкий и густой запах человеческих выделений. Тюремщик принес для отца Аменгаула стул.

– Я весьма сожалею, ваше преподобие, – произносит наконец Вальс с едва сдерживаемой иронией. – У себя дома я принял бы вас гораздо лучше. Как видите, заключенные в доме святой инквизиции далеко не святые, по крайней мере, если судить по их вони…

– Вот как? – переспрашивает иезуит, не найдя, что еще ответить на насмешливое замечание преступника.

Снова воцаряется тишина. Заключенный ходит взад и вперед по камере. Отец Аменгуал не знает, с чего начать проповедь, хотя он весь вчерашний день готовился к ней. Ему ничего не остается, как заглянуть в принесенную с собой папку. У священника сдают нервы, а когда такое с ним случается, память ему начисто отказывает, вот ведь как… Он тщательно развязывает тесемки. В этом полумраке ему трудно прочитать даже то, что написал он сам. Габриел Вальс не сводит с отца Аменгуала пристального взгляда, пока тот, кое-как пристроившись на стуле, переворачивает листочки облизанным пальцем и пытается при этом не уронить чернильницу, которую в конце концов ставит на колени.

– Я выбрал кое-какие цитаты из посланий Святых Отцов, – говорит он Вальсу, – в которых говорится о евреях. Мы вместе растолкуем их. Я пишу книгу «Триумф христианской веры». От тебя одного зависит, обратишься ли ты в истинного христианина или так и умрешь еретиком. Los judíos mataron al Señor, asesinaron a los profetas, se rebelaron contra Dios y le mostraron su odio, ultrajaron su ley, se resistierona la gracia, renegaron de la fe de sus padres. Comparsa del diablo, raza de víboras, delatores, caluminiadores, obcecados, levadura farisaica, sanedrín de los demonios, malditos execrables, enemigos de todo bueno…[136] Ну, что ты об этом думаешь?

– Что, по-вашему, я могу об этом думать, отец Аменгуал? Вы ведь сами сказали, что это слова Святого Григория Никейского? Кто же сможет возразить ему что-либо?

– Ну, теперь послушай Оригена, – произнес иезуит, довольный послушностью Вальса. – Los judíos nunca volverán a su situacion de antaño, pues han cometido el más abominable de los crímenes al matar al Salvador. Por tanto, era necesario que Jerusalén fuera destruida y el pueblo judío dispersado…[137]

Отец Аменгуал умолк. Он ждет, чтобы Вальс сказал что-либо без его на то напоминаний, но Габриел предпочитает говорить как можно меньше и как можно лучше скрывать то отвращение, которое вызывают у него эти тексты: аргументы их авторов он может разбить в два счета. Аменгуал снова настаивает:

– Ну, что ты теперь скажешь?

– Это одна из тех диатриб, что со второго века оправдывают нападки на еврейский народ, называя их наказанием Божьим.

– Хорошо, хорошо… Но ты сам что об этом думаешь?

– Что, по-вашему, я могу об этом думать, отец Аменгуал? Если так говорит Ориген, что мне добавить, несчастному?