Сама она решила поучаствовать в сборе средств, вложив свои драгоценности. Разумеется, она могла бы дать и денег – дела ее шли прекрасно, и на прибыль от вывезенных товаров она только что открыла две ткацкие фабрики, одни из первых во всем Ливорно, которые уже были переполнены заказами, даже от прихожан-католиков. Однако Бланка Мария Пирес предпочла все же лишиться украшений. Ведь, в отличие от денег, их уже не вернуть никогда, а значит, она таким образом жертвовала вдвойне. Деньги для нее значили мало, их она получала легко. А вот украшениями дорожила, потому-то их и отдавала. Габриел Вальс не один раз повторял ей, что Яхве особенно ценит то, что ценнее всего для нас. Многие драгоценные камни, среди коих был и огромный изумруд, Бланка Мария Пирес унаследовала от матери. Вспоминая о ней, вдова Сампол испытывала противоречивые чувства – от нежнейшей любви до сильнейшей ненависти, которая пугала ее саму. Некоторые из камней, каждый из которых стоил целое состояние, были куплены Грасией Нази по прозванию Ганна или Беатриу де Луна и всем известной как Сеньора. Мать Бланки на смертном одре призналась дочери, что происходила из рода этой дамы, а также сообщила еще кое-какие секреты, потрясшие девушку гораздо сильнее. Возможно, поэтому вдова Сампол никогда не пыталась выяснить свою родословную. В последнее время мысли о португальской даме были слишком навязчивыми, чтобы легко отгонять их, как ей многократно удавалось прежде. С каждым разом Бланка Мария все больше убеждалась, что их сближала если не общая кровь, то, по меньшей мере, общая судьба. Как и донна Грасия, она вышла замуж за богатого торговца вдвое старше себя и рано овдовела. Потом занялась делами мужа и вела их мастерски, увеличив состояние во много раз. Как и донна Грасия, она покинула Португалию и жила то в Антверпене, то в Ферраре, то в Ливорно. Но куда бы Бланка Мария ни переезжала, она не забывала оказывать помощь всем нуждающимся. Как и у донны Грасии, у нее была целая армия поклонников. Разумеется, кабальеро Себастья Палоу не мог сравниться с английским принцем, который, говорят, собирался жениться на вдове Мендес. Но все же Палоу приходился племянником наместнику короля и относился к одному из старейших родов на Майорке. Раввины тоже наперебой старались получить право наставлять ее в духовной жизни. И разве Жоао Перес, чье подлинное, еврейское, имя было Жозеф, юноша, который мечтал о ней, еще не зная ее, не мог хотя бы отчасти сравниться с Жозефом Нази или Жоао Микасом – кузеном Сеньоры и одновременно ее любовником?
Но было и еще много схожего, что на сей раз определялось наследственностью. Ее мать всегда подчеркивала внешнее сходство донны Грасии и Бланки Марии. «Ты – ее отражение, девочка моя, – твердила мать в предсмертной агонии, – как будто она в тебе возродилась. И кожа как у нее, и глаза, и обаяние». Однако это мало заботило Бланку Марию, хотя ей и нравилось быть красивой, и она замечала, как сильно действуют на мужчин ее чары. Больше всего ее беспокоили приступы меланхолии, когда она словно падала в темный колодец, в густые сгнившие водоросли, которые не давали ей двигаться. Рассказывали, что такая же сильная хандра нападала когда-то и на донну Грасию. Иногда тоска охватывала Бланку Марию до такой степени, что она готова была умереть. Она обращалась к врачам и раввинам. Первые прописывали ей лекарства, которые ничуть не помогали. Вторые пытались найти тайные грехи, о которых сеньора Пирес вовсе не была расположена никому рассказывать: она навсегда похоронила их под грузом причиненного ей зла и пролитых ею слез. Она обещала умиравшей матери, что будет всегда держать их в секрете, решив в душе, что должна уйти из этой жизни с миром, а не в ужасной агонии. Бланка Мария простила мать, молившую ее о прощении, хотя последнее ее признание обернулось для девушки страшнейшим позором.
