Шрам шел, не зная толком, куда направиться от ворот Святого Антония. Он был одет в парадный костюм, и его фигура сразу привлекала к себе внимание огородников, которые шли пешком или въезжали и выезжали из городских ворот, кто – верхом на муле, кто – сидя на телеге с товаром. Шрам, казалось, не знал, куда податься, и двигался словно во сне. Он останавливался, лишь когда натыкался на кого-нибудь или слышал возле себя скрип колес или перестук подков. Ювелир не обратил внимания на брызги мочи мула, которые оставили пятна на его штанах, что сначала вызвало смех и брань мальчишек, а затем – град камней, от которых он едва мог уклониться. Один из камней сильно поранил ему ногу. Кортес, хромая, попытался уйти прочь. Но не в сторону Города, поскольку оттуда и нападали сорванцы, а к саду Вальса – единственному месту, где он мог получить помощь. Пройдя в калитку, Шрам попросил одного из огородников, трудившихся поблизости, позвать хозяина, но тот ответил, что не видел его с воскресенья. А вот арендатор здесь, да и младший сын хозяина вот-вот придет. Крестьянина не удивили ни появление нежданного гостя, ни его внешний вид, хотя кровь из раны сильно запачкала парадные штаны визитера. Шрам, превозмогая боль, доковылял до скамейки и сел. В тени виноградной лозы, переведя дух, он почувствовал себя лучше. «Это место обладает целебными свойствами», – подумал ювелир и начал дышать так, словно пил большими глотками не воздух, а волшебный бальзам для врачевания души и избавления ее от всяких терзаний. Дурья Башка умирает. Понятно, что долг он уже не вернет. Только Габриел Вальс, взявшийся быть поручителем за брата, может проследить, чтобы сыновья выплатили деньги, но это займет время и будет стоить многих усилий. Но еще хуже – знать, что Дурья Башка умер, не примирившись с Иисусом, и будет вечно гореть в адском пламени. А что он, Шрам, сделал, дабы спасти его душу? Отправился искать исповедника, который пришел слишком поздно… Кто знает, может быть, в эту минуту Дурья Башка, глядя в стену, уже отдал Богу душу? Точно так же, отвернувшись к стене, умирала при Шраме его мать, а он ничем не мог ей помочь…
– Вы ранены? – услышал ювелир юный, почти детский, голос.
– Не сильно. Какие-то негодники забросали меня камнями, когда я гулял поблизости.
– Посидите тут, я кликну маму, и мы перевяжем вам рану. У нас есть мазь из меда, она совсем не жжется…
– Ты сама как мед, девочка моя, – ответил ювелир.
Волосы ее были собраны в толстую косу, которую, наверное, плели все пчелы сада, придав ей медвяный цвет, а голос был сладким, как цветочный нектар. «Она похожа на святую», – подумал Кортес; он не помнил, чтобы видел ее во время воскресного обеда, хотя она, вероятно, была дочкой кого-то из арендаторов.
Девочка (а вовсе не ее мать) принесла глиняную миску, промыла рану, помазала лечебным бальзамом из небольшого горшочка и перевязала чистой тряпкой.
– Вот увидите, скоро боль пройдет и вам станет лучше… Меня вчера здесь не было, поэтому мы не знакомы, – сказала она, словно бы прочла мысли Шрама. – Я была у бабушки. По воскресеньям она любит обедать со мной. Ну, попробуйте немного пройтись!
Девочка помогла ему подняться и протянула руку. Кортес чувствовал, что нога уже не так болит, но ходить было еще трудно.
– Я принесу вам палку, – и она снова убежала в дом.
– У вас не дочка, а настоящее сокровище! – воскликнул ювелир, обращаясь к Микеле Фустер. – Чудесный ребенок!
– Вы так считаете? Спасибо. Если хотите, можете переночевать здесь. А завтра, когда мы поедем в город на рынок, можем вас отвезти… Вам будет тяжело идти с такой раной.
– Я предпочел бы оказаться дома сегодня, но от всего сердца благодарю вас за милосердие. Надеюсь, палка поможет мне дойти.
Отец Феррандо никак не мог сосредоточиться на чтении бревиария, погруженный в мысли о событиях сегодняшнего вечера и о смерти Дурьей Башки.
Отец Аменгуал, напротив, чувствовал себя совершенно удовлетворенным. Дела явно начали складываться в его пользу, и это вселяло оптимизм. Словно по мановению волшебной палочки он закончил дециму, которую начал накануне, – ей предстояло открывать «Историю Майорки» хрониста Анжелата. Теперь монах повторял стихотворение вслух:
