– Это сушеные фиги. У нас их много, – ответил хозяин, который вернулся домой как раз к ужину, – и мы не кормим ими свиней. Предпочитаем сами есть.
Рафел Кортес, сославшись на больную ногу, вернулся к себе в комнату. Назавтра в пять утра за ним придут, когда запрягут мулов, чтобы отвезти в Город. «Если вы будете в состоянии пройти через сад», – сказали ему, потому что рану лучше не тревожить. Он почти дочитал Розарий и когда дошел до последней тайны, то ощутил какую-то слабость во всем теле, а в глаза ему словно песку насыпали… Но это сладостное ощущение, когда вот-вот сон накроет тебя с головой, длилось всего несколько секунд. Шрам вновь открыл глаза, потому что ему показалось, что кто-то играет на гитаре рядом с его окном, а потом послышалось, как нежный юношеский голос поет:
Любопытство взяло верх над болью и ленью. Он встал с кровати и тихо подошел к окну. В лунном свете Кортес узнал младшего сына Габриела Вальса, который уже закончил петь. Задрав голову, юноша смотрел на окно, расположенное прямо над комнатой ювелира, и звал кого-то. С бесконечной нежностью, словно бы целуя, он шептал одно имя:
Справа, у самого горизонта, таяли последние очертания побережья. Плещущиеся о борт корабля темно-синие волны становились все более грозными. На небе темные тучи, похожие на страшных уродливых чудищ, казалось, стерегли, как стражи, свои владения, отпугивая птиц. Матросы в трюме проверяли, крепко ли перевязаны тюки с товарами, чтобы выдержать качку, а капитан, стоя на мостике, готовился встретить бурю: он понял, что ее не избежать, едва судно обогнуло Белый мыс и стали видны красные всполохи на небе, а от резких порывов северного ветра волны разыгрались не на шутку.
Когда кровавый лоскут на небе потух, темнота стала стремительно надвигаться со зловещим и оглушительным громыханием. Мачта корабля заскрипела, однако корабль изо всех сил сопротивлялся разбушевавшейся стихии.
Пере Онофре Агило внезапно проснулся, не понимая, что происходит в кромешной тьме его каюты. Во время качки он упал с кровати и ударился об пол. Коммерсант с трудом поднялся, снова лег и привязал себя к кровати ремнями. Затем закрыл глаза и ухватился за края своего ложа, чтобы вновь не оказаться на полу во время очередного толчка. Агило не был моряком, однако долгие плавания по Средиземному морю приучили его относиться спокойно к коварствам морского ветра и волн и покорно сносить их капризы. Он предпочитал, чтобы судно противостояло стихии, а не корсарам, при столкновении с которыми экипаж и пассажиры рисковали жизнью куда больше. Природа, хотя и свирепствовала, но все же успокаивалась довольно быстро, не брала заложников, не грабила и, словно прося прощения, дарила затем ясные дни.
Он хранил в памяти как одно из худших воспоминаний в своей жизни случай, произошедший с ним, когда он плавал с капитаном Эстеве Фабрегасом. Поначалу все, казалось, складывалось удачно, поскольку они первыми заметили противника и открыли по нему огонь, надеясь, что их внезапная атака принесет им хорошую добычу. Однако удача отвернулась от них: атакованное ими судно было лишь приманкой. Капитан арабской эскадры пускал его вперед идущим налегке, без груза, привлекая таким образом внимание больших кораблей, плававших окрест, а затем топил их, обстреливая из крупнокалиберных пушек, и забирал всех людей в плен, чтобы продать в рабство. Агило едва не купил в порту Табарка один турок, и Пере Онофре уже было подставил спину под раскаленное клеймо хозяина, когда Адонай проявил великую свою милость к нему и послал ему друга – торговца той же веры, что и он, – который заплатил капитану корсаров втрое больше, чем турок. Спаситель никак не соглашался брать плату, хотя Агило настойчиво просил его взять деньги, как только он будет в состоянии расплатиться.
– Раз уж я обязан вам жизнью, – сказал Пере Онофре на прощание, – позвольте мне хотя бы не быть перед вами в долгу. Мне не хотелось бы думать, что однажды вы раскаетесь в содеянном и потребуете меня обратно в качество раба.
