и расхаживал по келье, чрезвычайно довольный результатом своего поэтического вдохновения, – правда, несколько преувеличенным, поскольку Анжелат, пузатый и коротконогий, вовсе не походил на Аполлона. Однако когда солнечные лучи осветят остров, его книга о сестре Норете Каналс затмит своим сиянием солнце, поскольку в ней говорится о Божественном Свете, мистическом факеле, языке пламени Духа Святого. Впрочем, отцу Аменгуалу было уже все равно: он свой труд закончил. А хронист должен быть только благодарен за такие похвалы.
Когда мессир Анжелат вернулся домой, то был приятно удивлен, обнаружив там подарок, присланный его другом из Барселоны. Развернув сверток, хронист убедился, что Агусти Понс выполнил обещание – перед ним лежал том
Габриел Вальс Старший, несколько испуганный той срочностью, с которой наместник короля призвал его к себе, торопился во Дворец. Едва мажордом объявил о его прибытии, как старейшина еврейского квартала уже стоял перед его превосходительством. Сеньор маркиз заговорил с ним любезнейшим тоном, на который переходил лишь с теми, кого считал близкими друзьями. Сев возле письменного стола, на котором были разложены бумаги, так долго остававшиеся понапрасну в руках наместника короля, Вальс отер платком лицо и попросил прощения у сеньора маркиза за подобную вольность в его присутствии. Однако капли пота, выступившие на лбу и стекавшие по щекам, помешают ему самым внимательным образом выслушать то, что желает сообщить господин наместник. А это, судя по той поспешности, с которой его вызвали, несомненно, вещь чрезвычайно важная…
– Я призвал тебя, Габриел, чтобы сообщить… – начал маркиз и сделал паузу.
Колокол на кафедральном соборе пробил шесть часов вечера.
Себастья Палоу встретил Пере Онофре с распростертыми объятиями на глазах у изумленных крестьян, топтавшихся в лавке его матери. Такая откровенная демонстрация дружеских чувств между высокородным шевалье и человеком низкого происхождения, да еще и
Шрам все же остался на ночь в саду, поскольку у него не было сил возвращаться домой – так болела нога. К тому же появление этой милой девочки, которой еще не исполнилось пятнадцати лет, затронуло в глубине сердца струны давно затаенной нежности. Той, что он в свое время испытал, когда увидел Жоану, еще девочкой, и похоронил в себе после ее смерти, той, что заставляет его забыть о неотвязных наваждениях.
Этим вечером Дурьей Башке оставалось жить всего пару часов, ему делалось все хуже и хуже. За дверями комнаты, где агонизировал умирающий, все было готово. Тетушка Толстуха уже принесла свои причиндалы, чтобы выполнить ту работу, которую выполняла больше двадцати лет так легко и споро, что ее для этого звали даже в другие кварталы. Тряпье для обмывания тела и саван ждали на скамейке. Тетушка Айна Толстуха распаковывала распятие, которое вложит в руки умершего, дабы это видели доносители, а потом, перед тем как закрыть гроб, посреди рыданий и стонов, незаметно вынет, чтобы передать старшему сыну как реликвию. Так Дурья Башка будет избавлен от этой недопустимой штуковины, с которой ему никак нельзя являться пред лицо Адоная.
