Саломо Абраим, который никогда бы не простил себе, если б не пришел на помощь единоверцу, проявил щедрость и, снабдив Агило рекомендательным письмом, отправил его в Ливорно. Он предложил Пере Онофре работать на него, а не на знать Майорки. Однако тот не хотел окончательно порывать с сеньорами своего родного острова, поэтому написал им письма: рассказал о злосчастном нападении, о том, что «Богоматерь Заступница» затонула, а его спутники попали в плен. Он объяснил, что в долгу перед Саломо Абраимом, а это обязывает его по крайней мере несколько лет отслужить ему – по просьбе Саломо, он должен обосноваться в ливорнском порту Медисеу, где сможет по-прежнему быть в курсе торговых дел, которые ведут на море сеньоры Майорки. Дону Жоану Жозепу Суреде предложение показалось очень заманчивым: имея в Ливорно своего человека, обладавшего связями в Табарке, он мог бы успешно заниматься ввозом зерна на остров. Суреда лично добился от властей разрешения для Пере Онофре надолго отлучаться с острова и в любое время возвращаться совершенно беспрепятственно, так чтобы никто не вправе был упрекнуть торговца за долгое отсутствие.
Когда Пере Онофре высадился в порту Медисеу с борта «Нового Иерусалима», спрятав на груди рекомендательное письмо для ливорнской общины, ему было двадцать пять лет. Хотя он к тому времени уже год как плавал вместе с капитаном Фабрегасом, в Ливорно молодому человеку прежде бывать не доводилось. Однако он, как все моряки, знал, что влияние этого города растет с каждым днем и что своей мощью он во многом обязан марранам, переселившимся из Испании и Португалии, а также нескольким беглецам из Антверпена и Феррары. На протяжении всей своей последующей жизни Агило не переставал благодарить Адоная за то, что тот послал ему избавителя, который, к тому же, привел его на путь к свободе.
Переживая качку на корабле, который неистовая буря то почти целиком погружала под воду, то вздымала на самый высокий гребень волны, Пере Онофре Агило думал о своих близких. Он успокаивался, мечтая о том, как они устроятся в Ливорно, смогут открыто, никого не боясь, почитать своего Бога, будут уважаемы всеми, даже христианами, которые никогда не посмеют вредить им, размышлял о том, как они разбогатеют, но не забудут о бедняках, особенно о презираемых и преследуемых братьях своих на Майорке. Закрыв глаза, он по-прежнему изо всех сил цеплялся, чтобы не упасть, за веревки, поддерживавшие его кровать. Но с еще большей силой он цеплялся памятью за приятные образы тех чудесных дней, которые провел на Майорке вместе с друзьями, вместе с Консулом, за сладостные воспоминания детства, когда никто из них двоих еще не знал, кто они такие и каков их удел, когда положение их семейств – процветающих и удачливых негоциантов – не давало ни малейшего повода для беспокойства и неуверенности. Он с грустью вспоминал мать, которую обнял на прощанье всего несколько часов назад, опасаясь в душе, что в последний раз прижимает к себе это иссушенное годами тело, нежное, как у голубки, с такими хрупкими косточками, прикрытыми одной кожей, испещренной морщинами, вздыбленной узлами вен. Казалось, ее плоть вот-вот рассыплется в мельчайшую пыль.
