«Я испугался, Господи, – оправдывался про себя Агило. – Испугался куда сильнее, чем теперь. Оттого, что не знал, как защититься, как бороться, не выдав себя. Оттого, что не мог предложить ничего взамен сокровища, которое было бы осмеяно и растрачено, развеяно и растоптано, а мне бы ничего не сталось, как покориться этому. Согласиться с моим уделом быть евреем и всю жизнь страдать от этого. Но ведь я пытался что-то сделать. Лишь в последний момент я отступился, уверенный, что меня схватят и при обыске найдут кошель – неопровержимую улику. Я испытывал гораздо больший страх, Господи, при мысли, что чужие руки срежут с моей шеи ремешок с мошной, нежели тогда, когда проводил ужасные ночи в лесу, в ненастье, в окружении воющих волков и тысячи неподвижно устремленных на меня горящих совиных глаз. Мне казалось, что это были неприкаянные души, пришедшие, чтобы увести меня за собой, как раз тогда, когда я находился почти что у самой цели, преодолев прочие страхи – нападение разбойников на перевале гор в Тозес или оголодавших дезертиров, ворвавшихся на постоялый двор… Я боялся, Господи, боялся зверей с их острыми клыками, людей с их острыми кинжалами, с их руками, которые выворачивают руки другим, ломая кости, я боялся костра… Но ты, Всевышний, милостив, ты знаешь, что я старался, что я сделал все, что смог, и теперь, в наказание и раскаяние, сделаю все, что в моих силах, и даже больше, дабы исполнить то, что поручено мне Вальсом. Но мне нужна твоя помощь, Адонай, Господин мой, Бог мой…»
Постепенно Пере Онофре успокоился. Закончив молиться, он начал обдумывать, как именно можно было бы вызволить с Майорки всех собратьев, прежде чем начнутся процессы. И как бы привлечь к делу Саломо Абраима, к которому в трудные минуты он всегда обращался за советом, чтобы и тот поучаствовал в организации экспедиции. И где лучше зафрахтовать для этого предприятия судно – в одном из портов Туниса или в Ливорно… Агило рассчитывал, что вдова Сампол поможет деньгами, хотя теперь, казалось, женщина относилась с менее теплым чувством к Габриелу Вальсу, чем прежде. Нынче она больше доверилась раввину Ливорно, который регулярно посещал ее. Однако Пере Онофре не рискнул при встрече рассказать Вальсу об этом, так же как и о том, что рав Моаше оказывал сильнейшее влияние на Бланку и иных сеньор Ливорно, с восторгом внимавших его поучениям. Да и сам Агило, вслед за женой, твердо уверовавшей в то, что проповедовал Жакоб Моаше, одно время считал себя его последователем. Раввин же, в свою очередь, называл себя последователем Сабатая, почитая его за истинного Мессию[102].
