В запредельной синеве полностью

Как раз в 1666 году, который, по предсказанию Зохара[103], был годом освобождения, началом новой эры, когда Сабатай будет избран царем Иерусалима, Пере Онофре Агило вернулся с Майорки, из первого долгого путешествия по многим портам Европы. В них он слышал от самых разных членов еврейской общины благую весть, воодушевившую и его майоркских собратьев, исполнив их надеждами. Однако, в отличие от иудеев Антверпена, Феррары или Салоник, майоркцы не стали готовиться к возвращению в землю обетованную. Они знали, что закон запрещает им уезжать и что, если они выставят на продажу свое добро, их заподозрят в дурных намерениях. Однако, не имея денег, они не смогут подкупить ни одного капитана корабля и совершить побег. Кроме того, не все были уверены в том, что добрая весть правдива. Многие в ней сомневались. Подозревали, что это может быть уловка какого-нибудь самозванца, пустившего слух, дабы иметь побольше последователей, и кто знает, не была ли тут замешана и инквизиция, задумавшая заманить их в ловушку. Пере Онофре чувствовал себя неловко, когда пытался им возражать, зная, насколько тверда уверенность в грядущих переменах у иудеев в других общинах, гораздо более законопослушных. Он даже весьма сильно поспорил с Вальсом, у которого были иные, чем у Агило, сведения, полученные от иудеев Бордо. Ему сообщили, что Сабатай – сумасшедший, иллюминат и иудеи могут горько поплатиться за его экстатические видения. И когда в конце концов Сабатай, под угрозой смерти на костре, обещанной ему султаном Ибрагимом Константинопольским, у которого он хотел отобрать трон, перешел в мусульманство[104], Вальс решил, что у Агило не осталось никаких доводов, чтобы защищать проходимца. Однако Вальс ошибся: как и многие другие евреи диаспоры, Пере Онофре поверил в послание Сабатая: «Господь сделал меня мусульманином. Он так распорядился, и это случилось в девятый день моего нового рождения»[105]. Более того, он даже назвал Вальса невеждой. В Антверпене Агило слышал, как один из самых уважаемых раввинов толковал отречение Сабатая в соответствии с Каббалой и представлял эту измену как новое доказательство его мессианства, как истинную Страстную Муку единственного и настоящего Искупителя, который ради прощения грехов своего народа, так же нередко обращавшегося в иные ужасные религии, совершил свой страшный грех. Отныне его отречение становилось мученичеством, тяжким испытанием, а заодно и самым значительным деянием, величайшей заслугой. Без сомнения, именно Сабатаю предназначались слова Исайи, которые христиане ошибочно относили к Христу, – Муж скорбей[106], ибо он своим последним поступком искупал грех всех отрекшихся. Однако Габриел Вальс не соглашался с подобными рассуждениями, они казались ему скорее несерьезными. Он никак не мог понять, как Агило и даже уважаемые раввины в разных концах света поддерживали их. По представлениям Вальса, Мессия, будучи одним из окружающих нас людей, не должен быть таким же, как они, лицемером, ведущим себя на людях как христианин и только у себя дома, тайком, живущим своей настоящей жизнью.

– Но как иначе мы можем выжить, если нам не оставили никакой другой возможности?! – почти кричал, придя в волнение, Пере Онофре своему другу, который слушал его спокойно и был слегка озадачен. – Мессия происходит из таких, как мы, и Он такой же, как мы!..

Агило вдруг ясно услышал свой тогдашний голос – звучавший фальцетом, немного гнусавый и совсем не такой убедительный, как ему бы хотелось. В темных глубинах его памяти он перекрывал голос Вальса – приглушенный, но более внушительный, ибо в нем было меньше гнусавости и больше нежности. Вновь услышав словно наяву голоса, Агило вспомнил слово в слово тот спор с Вальсом по поводу мессианства Сабатая, случившийся в конце 1666 года, когда Пере Онофре, вернувшись на Майорку из Бордо – куда ездил с поручением, о котором один он знал, что оно так и не было выполнено, – привез достоверные новости.

Буря постепенно стихала, и уже не казалось, что корабль без руля и без ветрил повинуется одной лишь морской стихии. Агило, переживший крушение прежних иллюзий, подумал, что Вальс, пожалуй, был тогда совершенно прав: Сабатай Леви оказался всего-навсего обманщиком, бесовским лжецом, осмелившимся утверждать, будто десять заповедей, данных Моисею Богом на горе Табор[107], в которые еврейский народ верил испокон веков, должны быть заменены на его восемнадцать правил, из коих одно гласило, что он и есть единственный Спаситель.