В запредельной синеве полностью

Пере Онофре Агило по-прежнему лежал, ухватившись за края кровати и закрыв глаза, но все больше чувствовал, как буря постепенно смягчается. Он вспомнил кислое выражение лица жены, завидовавшей Бланке, как все женщины Ливорно, когда она вынуждена была согласиться, что вдова с большим рвением совершает добрые и милосердные дела. «Все это так, – уступила в конце концов Эстер, – но для блаженной у нее чересчур лукавые глаза, и она слишком сильно сурьмит их для той, что отринула от себя мирские дела. На самом деле она так и хочет сразить вас всех одним своим взглядом…»

Эстер Вивес, осевшая в Ливорно вместе со своей семьей после долгих странствий из Валенсии в Антверпен, из Антверпена в Рим, а потом в Феррару, обладала даром схватывать все на лету. Именно этот дар, вкупе со способностью превратить в шикарное платье любую тряпку, привлек к ней внимание Пере Онофре, искавшего в это время жену, чтобы устроить свой дом в Ливорно. Потому-то все, что говорила о вдове Сампол Эстер Вивес, хотя и было несколько преувеличено из зависти и ревности, все же не казалось таким уж неверным. Даже Агило, которого никогда не соблазняли бездонные глаза сеньоры и не возбуждал ее взгляд, признавал, что Бланка Мария Пирес была женщиной редкостной красоты и владела секретом поражать свою жертву, едва устремив на нее взор. Пере Онофре не мог сдержать улыбки при мысли о том, как рассердилась бы его жена, узнай она, что в разгар бури в его сознании явилась вдова Сампол, дабы взглянуть на него так, как умела она одна.

В это плавание Агило повезло: он смог занять отдельную каюту, единственную на корабле, помимо каюты капитана. Обычно ее отводили знатным пассажирам, аристократам или представителям власти, но на сей раз за неимением подобных претендентов каюту оставили за ним. При путешествии в многоместных каютах его раздражали нехватка места и необходимость сносить спазмы и рвоту соседей во время бури. Их недомогание в конце концов передавалось и ему, особенно в первые поездки, и он вместе со стонущими и плачущими попутчиками оказывался на полу, катаясь в нечистотах…

Каждый раз, поднимаясь на корабль, Агило понимал страх матери и нежелание покидать Майорку, ее ужас перед необходимостью переплывать море. «Море проглотит – не поперхнется», – отвечала она, едва сын предлагал помочь ей уехать. И, как он ни пытался ее убедить, что море не всегда бывает бурным и что плыть по нему в хорошую погоду на надутых добрым ветром парусах одно – удовольствие, Айна Боннин никак не соглашалась разделить с ним приятное плавание. Ей самой было жаль – она так хотела бы увидеть наконец внуков, но страх перед морем побеждал все остальные чувства, даже боязнь костра. «Если мне удастся заполучить корабль, о котором мы говорили с Вальсом, не знаю, как уговорить мать на него сесть. Она, при ее упрямстве, еще останется, чего доброго, на Майорке, и тогда, коли гонения усилятся, страшно подумать, что может произойти».

Шум волн, напоминавший бульканье кастрюли на огне, и постепенно стихающая качка убаюкали уставшего Пере Онофре. «Хорошо бы мне проспать до самого прибытия в порт», – пожелал себе Агило, смыкая глаза в надежде отдохнуть как можно подольше.

Уже почти было задремав, он услышал чей-то стон. Снова открыв глаза и напрягши слух, Пере Онофре попытался понять, было ли это наяву или привиделось ему в полудреме. Однако ничего не различил, кроме привычного шума волн и шагов на палубе. Он снова смежил веки, твердо решив не обращать внимания на звуки, которые ему показались жалобным вздохом человека, находившегося рядом в каюте, словно кто-то путешествовал вместе с ним и до сих пор не осмелился обнаружить ни единого признака своего присутствия. Агило не пролежал спокойно и нескольких секунд, как стон повторился, на сей раз гораздо отчетливее. Торговец не представлял себе, каким образом тот, кто, судя по всему, скрывался в его каюте, мог смолчать во время ужасной качки, но не сдержался теперь, когда буря почти что улеглась.