– Вы были бы плохим христианином и, что еще хуже, плохим священником, плохим служителем Господа Бога, если бы не радели о торжестве нашей истинной веры. А теперь, с вашего позволения, меня ждет множество срочных дел… – сказал Фермозино, позвонив в золотой колокольчик.
Оба встали. Отцу Феррандо пришлось еще, перед тем как распрощаться, поблагодарить инквизитора за встречу, а тот, соблюдая правила приличия, пообещал, что иезуит будет принят им в любое время, как только возникнет в том необходимость.
Дон Николас Родригес Фермозино нацепил на нос очки и снова склонился над бумагами, повсюду лежавшими у него на столе. Он отложил донос Шрама, предварительно сложив его так, как тот был сложен прежде, и открыл папку, над которой трудился перед приходом отца Феррандо. Оставшись в одиночестве, инквизитор тоже вытер лоб, а затем провел носовым платком под воротничком сутаны, стараясь стереть с липкой кожи влагу, мешавшую ему сосредоточиться на одном деле, которое он должен был изучить сегодня и которое, по правде говоря, его приводило в раздражение. Вот уже больше двух лет – с тех пор, как умерла его мать в маленькой деревушке в Галисии, прежде чем он успел закрыть ей глаза и поцеловать в последний раз, – его инквизиторский пыл, принесший ему заслуженную репутацию строгого и неподкупного служителя Святейшего Суда, начал постепенно остывать. Не то чтобы он стал пренебрегать своими обязанностями, но все же теперь ему проходилось прилагать гораздо больше усилий для выполнения прежней работы. Когда-то он молил Бога – обещая подвергнуть себя суровым испытаниям – усмирить морскую бурю, чтобы направлявшаяся в Барселону галера, на которую ему наконец посчастливилось сесть, смогла туда доплыть. Однако волны настолько разбушевались, что капитану судна ничего не оставалось, как искать убежища в порту Сольера[110]. Там они два дня напрасно дожидались штиля. Когда же наконец буря утихла, полнейшее безветрие снова не позволило судну продвигаться. Путешествие сильно затянулось. Инквизитор высадился в Таррагоне и, не дожидаясь почтовой кареты, ехавшей к северу, отправился верхом, прихватив с собой лишь запасную лошадь и останавливаясь отдохнуть только ночью. Так он проскакал четверо суток, думая единственно о том, как бы не опоздать, но когда, обессиленный, вошел в родной дом, его мать уже два дня как лежала в могиле. Ни мольбы, ни обещания, ни измученное бешеной гонкой тело не помогли.
