Достопочтенный инквизитор Николас Родригес Фермозино закончил читать документ, который передал ему лично отец Феррандо. Принимая бумагу, глава трибунала, не говоря ни слова, пристально посмотрел на священника. Сидя у стола, из-за которого на него глядел инквизитор, иезуит ждал, что первым заговорит дон Николас. По его тону – если этого не подскажут слова – он надеялся угадать, настал ли подходящий момент, чтобы побеседовать с Фермозино о личных делах, или придется просить Рафела Кортеса о новых доносах, которые бы помогли отцу Феррандо оказать дополнительную помощь Святейшей инквизиции. Однако Родригес Фермозино, видимо, получал удовольствие, вынуждая его ждать, ибо протянул еще пару минут, прежде чем открыл рот. Он погладил бородку, аккуратно снял очки и, не отводя от отца Феррандо острого взгляда, поднялся с места. Затем медленно отодвинул кресло, чтобы не повредить недавно побеленную заново стену, вышел на середину комнаты и принялся прохаживаться взад и вперед от двери, выходившей во внутренний дворик, до открытого окна, расположенного напротив нее, в котором виднелись крыши домов. Хитрая лиса, он тут же заметил, с каким нетерпением ждет отец Феррандо его слов, и нарочно заставлял того понервничать. Привыкший вести допросы, инквизитор знал, до чего пугают обвиняемых такие паузы, заставляющие их думать о худшем, ждать более каверзных вопросов, которые предвосхищают страшные мучения. Фермозино полагал, что молчание может быть гораздо красноречивее слов, и потому обычно пользовался им как одним из наиболее действенных приемов, хотя во время пауз он и не думал взвешивать все «за» и «против» обвинения, размышлять о вине преступников или о том, что происходит в зале суда. Он, напротив, использовал эти мгновения, чтобы передохнуть и, хотя и продолжал сверлить взглядом своих будущих жертв, мысленно переносился в совсем другие места и созерцал там совсем других людей. Достаточно было одного слова, сказанного кем-то рядом – будь то судья или обвиняемый, – как это слово, словно на крыльях, уносило его к речам, произнесенным совсем иными голосами. И тогда он, хватаясь за эти голоса, как за горячую молитву, чтобы избежать дурных мыслей, перемещался далеко от того места, где находился в реальности. Бывало также, что судья пребывал в задумчивости гораздо дольше – что как раз и заставляло обвиняемых нервничать. В течение точно рассчитанного времени он позволял себе отвлечься и подумать о своем – на сей раз подперев голову руками – например, вспомнить что-либо приятное из времен своей юности или окунуться в воспоминания о пребывании в Риме, на службе у кардинала Анжелиото. Вот и сейчас Фермозино вовсе не подбирал нужных ему слов или образов, а просто развлекался, видя, как неуютно чувствует себя отец Феррандо, который нервно потирал руки и готов был сорваться.
– Ваше преподобие сообщит мне, что я должен передать Шраму? – тихо спросил, не выдержав напряжения, иезуит.
Инквизитор, довольный, улыбнулся:
– А что вы думаете о заявлениях Шрама? Вы ведь его исповедник и знаете своего подопечного лучше.
