В запредельной синеве полностью

Фермозино снова сел, шумно обрушив свои мощные телеса на кресло, так что кожа сиденья под ними отозвалась стоном. Отец Феррандо и представить себе не мог, что инквизитор начнет задавать ему вопросы, будто под подозрение попадал и он сам. Это расхаживание Фермозино по комнате уже вызвало у иезуита мысль, что все идет не так гладко, как представлялось. Обыкновенно инквизитор вставал, когда чувствовал какое-нибудь неудобство, невзирая на то, что его могут принять за человека плохо воспитанного. Однако, желая приободриться, отец Феррандо предпочел не истолковывать в дурном смысле ни поведение, ни тем более вопрос инквизитора. Они вполне могли означать, что Фермозино понимает, насколько деликатна задача отца Феррандо в этом деле. «Я сочту его слова за комплимент», – решил он и ответил смиренным и угодливым тоном, что Шрам кажется ему добрым христианином и что, по его мнению, еврей говорит правду. К тому же тот страдал не только от раны на ноге, которая никак у него не заживала, но и от ужасных болей в желудке, не дававших ему ни минуты покоя. Шрам боялся за свое здоровье и потому не осмелился бы лгать. Но болезнь, заметил инквизитор, могла сказаться на нем отрицательно: поди знай, сохранил ли он ясный ум или в голове у него помутилось? Отец Феррандо ответил его преподобию, что Шрам готов был дать показания задолго до злосчастного происшествия, в особенности потому, что он, как истинный католик, прекрасно видел, что некоторые из его собратьев по крови, но не по вере, снова вернулись к старому закону после того, как их простили. А этого он, как добрый христианин, не мог терпеть. Инквизитор испытывал заведомую антипатию к отцу Феррандо. Ему никогда не нравился этот иезуит-недомерок, который безуспешно пытался добиться его расположения, исповедуя кого ни попадя. «Тобой, наглец, движет не самоотверженное рвение, – думал Фермозино, – ты жаждешь получить место ректора. Провалиться мне на этом месте, коли это не так…»

– Вы могли сами убедиться, ваше преподобие, – продолжал Феррандо, – что первые показания Шрама, которые я передал вам через сеньора судебного следователя, совпадали с тем, что сообщил Жули Рамис. Шрам говорит правду, я не сомневаюсь.

– Жули Рамис – мошенник, сам каноник Аморос сказал мне об этом. Кто поручится, что он не лжет? Возможно, он обвиняет Дурью Башку в подобных преступлениях, чтобы бросить тень на его репутацию. Будь я сам обиженным отцом, отец Феррандо, я бы набросился на оскорбителя с таким же ярым желанием отомстить за мою кровь.

И инквизитор снова умолк надолго, на сей раз унесенный в даль воспоминаний своими собственными словами: он увидел себя со стороны, верхом на лошади, несущимся галопом через городские ворота от преследователя, тоже скакавшего на коне. Мог ли кто-то в Сиене и в самом деле назвать его отцом, как хотелось кое-кому внушить ему?

– Ваше преподобие, Дурья Башка сделал обрезание своим сыновьям, или, по крайней мере, попытался его сделать, до того, как обнаружил Жули Рамиса в комнате своей дочери. Это, кажется, уже доказано.

– Вы сами это видели, отец Феррандо? – спросил инквизитор, снова поднимаясь – на сей раз, чтобы поправить картину, изображавшую Святого Доминика, которая слегка перекосилась вправо. – Вы проверяли их срамные части?

– Разумеется, нет, – ответил Феррандо, которому совсем не нравилось, какой оборот приняла встреча. – Возможно, он не успел их обрезать… но ведь важно само намерение, само желание Дурьей Башки. Я уверен, что он хотел сделать обрезание сыновьям.

– Дурья Башка умер, отец Феррандо. Мы можем бросить в костер его кости, но не можем допросить его. Что же до его сыновей, то узнать, как далеко зашло безумие их отца, несложно.

Нависшее молчание было таким же невыносимым, как и духота. Иезуит вытер платком лоб. Капли пота текли по его лицу. От зноя все вокруг почти плавилось. Отец Феррандо страдал вдвойне: ему было нестерпимо жарко и он не знал, как понравиться инквизитору. Он никак не осмеливался попросить Фермозино о милости, ради которой и пришел. Ему казалось, что инквизитор вовсе не усматривал в его поведении желания ревностно служить католической церкви, но, напротив, взирал на него как на мерзкого таракана, угодившего в миску с дымящимся наваристым супом. И, не будь инквизитор таким могущественным, не слыви он столь неподкупным, Феррандо уж нашел бы способ донести на него за такое непонятное, а почему бы и не сказать прямо – подозрительное поведение…

– Вы считаете нужным, ваше преподобие, – осмелился наконец произнести иезуит, – чтобы я попросил Шрама и впредь сообщать нам в письменном виде обо всем, что ему известно, или вы полагаете, что теперь?..

Инквизитор еще раз пристально взглянул на священника.