Внезапно вернувшись в мир бодрствующих, Рафел Онофре Вальс никак не мог понять, где же он очутился. Он никак не мог взять в толк, как так случилось, что впервые за девятнадцать лет, прожитых на белом свете, он проснулся не в собственном доме. Лишь через несколько минут он осознал, что никогда прежде не видел ни этих беленых стен, ни высоченного деревянного потолка, выкрашенного в красный цвет. Ему показалась незнакомой и скамья, на которой лежало его платье. Он ощупал себя и убедился, что спал без рубашки, а, повернувши голову вправо, обнаружил, что рядом с ним лежит обнаженная женщина и приветливо ему улыбается, говоря тихо-тихо, на ухо: «возлюбленный мой, ангел мой небесный, серафим ненаглядный», – а сама умелыми руками гладит его всего и наконец прикасается к срамным частям тела. Его словно обожгло углями, он вздрогнул от неведомого прежде желания и устыдился. Но противиться было бесполезно – токи жизни готовы были брызнуть из него, будто он весь стал жидким. Он громко, как животное, вскрикнул в момент оргазма, даже изо рта у него потекла слюна от столь сильного наслаждения, какое он никогда еще не испытывал. Все еще тяжело дыша, он открыл глаза и с трудом мог поверить в случившееся: он излил свое семя не во сне, как это нередко с ним случалось, а наяву, благодаря ловким манипуляциям лежавшей рядом шлюхи. По мере того, как он приходил в себя и вспоминал, что же произошло – он спрятался в борделе по настоянию собственного отца, – лицо его все больше мрачнело и образ Марии Помар все четче вставал перед глазами. Хромоножка, теперь сидевшая на кровати, укрывшись простыней, не сводила с него глаз. Она смотрела на него скорее по-матерински нежно, нежели похотливо, но не произносила ни слова. Рафел Онофре тоже молчал, хотя то и дело с его уст готов был сорваться вопрос, так ему не терпелось облегчить душу, хотя бы и возбудив подозрения на свой счет. Ему было страшно. К боязни, что он совершил грех соития со шлюхой, примешивался более сильный страх – страх неизвестности. Он понятия не имел, что делать и куда идти. Понятия не имел, что стало с его близкими. Пока он тут прохлаждается, кто знает, в какой мрачной келье томятся его мать и Мария. Он закрыл глаза и сжал челюсти, сдерживая стон и слезы, которые так некстати потекли по щекам, заросшим за ночь щетиной. Однако Хромоножка совершенно не удивилась и не придала всему этому значения. Уж если она в чем-нибудь смыслила, так это в голых мужчинах до, во время и после сношений с ней, а потому прекрасно знала, что эта грусть, эта досада свойственна была многим после излияний. Она решила, что желток, смешанный со сладким вином, – угощение, которое в заведении предлагалось лишь избранным, – поможет юноше прийти в себя.
– Я думаю, ты голоден. Вчера ты был просто без сил. Оставайся здесь. Я кое-что принесу тебе.
Вопреки ожиданиям Хромоножки, Рафел Онофре Вальс не воспользовался ее отсутствием ни чтобы умыться в тазу, который стоял, предусмотрительно наполненный водой, в углу, ни чтобы одеться. Он, наоборот, дожидался ее лежа с закрытыми глазами. Он не знал, сколько еще может оставаться здесь, не возбуждая подозрений. Он предполагал, что инквизиция уже, должно быть, его разыскивает, как и остальных, если только уже не переловила всех, кроме него. Вернуться к себе домой означало собственноручно преподнести себя инквизиторам на блюдечке с золотой каемочкой. Неизвестно, можно ли вернуться в сад к родителям Марии: возможно, до них уже дошла весть о несчастье и они его проклинают – ведь из-за него они дважды потеряли дочь. Пытаться сесть на корабль тоже было бы безумием. И не из-за ветра, который наконец-то улегся, а потому что алгутзир уже наверняка допросил капитана и оставил на шебеке охрану. К тому же добраться до Порто Пи так, чтобы стража не схватила тебя по дороге, было почти что невозможно. Потому-то он не мог придумать никакого иного убежища, хотя бы ненадолго, кроме этой комнаты в борделе.
