Вероятно, одним из важных моментов нашего сближения стало начало «скрипичной карьеры» маленького Алёши Бица. Только теперь, имея за плечами 30-летний педагогический опыт общения с учениками и их родителями, могу оценить человеческую уникальность Алексея Михайловича и в этом аспекте. Его слегка отстранённая позиция, его деликатный интерес к процессу демонстрировали человеческое и профессиональное доверие ко мне, столь незаменимое в работе. Думаю, что «маленький» Алёша вряд ли осознаёт важность такого «тылового» участия Алексея Михайловича в своих первых скрипичных «шагах» так же, как и в период учёбы в Вене.
Сам я рано потерял отца, который был моим первым и, как теперь я думаю, главным музыкальным Учителем. Его методика для начинающих скрипачей «Шаг за шагом» очень популярна сейчас на западе. Коллеги часто спрашивают: как это было? Как отец занимался с тобой, что говорил? У меня нет ответов на эти вопросы. Ежедневная наша работа была частью моей жизни, естественной и незаменимой, как воздух. Отец посеял зёрна, которые до сих пор прорастают в моей душе и каждый день делают из меня того, кем я стал.
Думаю, нечто подобное я мог бы сказать о Букалове…
Мы с женой были совсем молодыми, когда узнали Алексея Михайловича. Общение с ним было для нас возвышающим. Таким оно и осталось до конца. Хотя разница в возрасте стёрлась.
Это строки из стихотворения Николая Гумилева «Волшебная скрипка», которое нам читал Алёша.
Мир праху твоему, дорогой наш друг…
У меня почетная и, увы, уже редкая привилегия числить себя в ряду давнейших друзей Алеши. Стаж нашего знакомства легко вычислить. С июля 1958 года – месяца нашего совместного поступления в МГИМО. Это же и возраст дружбы, которая родилась со встречи у дверей приемной комиссии и с годами только крепла, проходя и через превратности жизни, и через испытания. Алёша с его эрудицией, энергией и «итальянским» темпераментом, отличавшим его еще до начала изучения итальянского языка, ярко сверкал даже в многоцветном созвездии своих однокурсников.
Мы были разведены разными языками и факультетами – он «западник»-италианист, я «восточник»-вьетнамист – и предназначены скорее для расходившихся профессиональных траекторий и жизненных путей. Но, видимо, родство натур, интересов и вкусов, которым еще только предстояло проявиться, толкало нас друг к другу, «как провода под током», по выражению Пастернака. «Ток» той эпохи, атмосфера послесталинской оттепели, которой мы тогда дышали в институтских коридорах, нас пьянила, превращая в поколение если не «детей», то уж точно «внуков Арбата».
Ко времени нашего выпуска в 1964 году оттепель и годы студенческой вольницы остались в прошлом, в стране начало «подмораживать», и пора было впрягаться в оглобли будущей профессии.
Алёша, превратившись из «западника» в заядлого «восточника», отправился, подобно Гумилеву, открывать для себя Африку. И, как он это делал и со своими другими открытиями и увлечениями, открыл ее и для других, привезя из своих африканских командировок и странствий и «Сомалийскую тетрадь», и найденные там россыпи африканской поэзии, и драгоценные семена, давшие спустя много лет всходы будущей «Пушкинской Африки».
Но для всех было очевидно: все Алешины дороги, включая африканские тропы, должны были вести в Рим. И когда это произошло и он занял свой первый пост в советском посольстве в Вечном городе, это выглядело естественно и закономерно. Что стало противоестественным и необъяснимым – это свирепая жестокость, с которой его выбросила из Италии и из МИДа, снабдив на прощание «желтым билетом» невыездного, тогдашняя бюрократическая система. Не только выезд за границу, но и работа в большинстве мест, где могли пригодиться его знания и способности, были ему заказаны.
Но система просчиталась. Сломался не Букалов, а она сама. Конечно, на ожидание этого ушли годы, но для Алеши они не были потеряны. Страна не нуждается в дипломате Букалове, что ж, она получит журналиста, пушкиниста, блестящего синхронного переводчика, писателя, наконец, единственного, может быть, во всем мире специалиста по Буратино-Пиноккио – второго Папу Карло.
