Современная теология предлагает такое объяснение. Бог не может вмешаться в человеческую жизнь. Он сотворил человека. Он дал человеку свободу выбора. Он объяснил, что есть добро и что зло. Но Он не может вмешиваться в повседневную жизнь, иначе это разрушит созданный Им мир. Если бы Бог вмешался и лишил человечество свободы выбора, человек вернулся бы назад и опять стал частью животного мира…
Христианство и поздний иудаизм ввели понятие сострадающего Бога, который всегда на стороне несчастных и страдающих. Он и есть источник нашей способности испытывать сочувствие к невинным жертвам и гнев к палачам, нашего стремления жаждать и добиваться справедливости…
Вот о чем мы беседовали тогда. А сейчас с ужасом думаю: столько лет работали вместе, а проговорили так мало.
Уже в Риме он, читая мою книгу о Брежневе, натолкнулся на фамилию Черноусова. Михаил Борисович Черноусов был когда-то моим первым редактором в «Новом времени». Оказывается, Алексей Михайлович учился с Мишей Черноусовым в одном классе! И первый раз поехал переводчиком в Эфиопию с его отцом – Борисом Николаевичем Черноусовым, крупным партийным чиновником, который тогда был председателем Совета министров РСФСР.
Черноусов-старший был невысокого роста и с удовольствием рассказывал, как Сталин представил его китайскому вождю Мао Цзэдуну: самый маленький премьер самой большой республики…
Сколько забавных историй он знал! Сколько же еще важнейших тем мы обсудить не успели!
Теперь мы лишены друга, чудесного рассказчика, наделенного не только прекрасной памятью, но и нравственным мерилом, столь редко встречающимся в наше время.
Я и Елена регулярно встречались с Алексеем на Венецианском фестивале, на презентациях его книг и в компаниях, в которых он, блестящий остроумный человек, всегда был центром притяжения. Но нам посчастливилось узнать его еще в одной великолепной роли – хозяина римского дома.
Я говорю «хозяин», хотя этот дом является корреспондентской резиденцией ТАСС, но Леша сделал его «своим», насытил своей аурой и своим обаянием, поистине пушкинской легкостью общения, которое на самом деле было и требовательным, и избирательным: случайных людей он не привечал.
Этот просторный дом на протяжении многих лет был местом встречи и интеллектуального общения членов русскоязычной колонии Рима и несчетного количества гостей, приезжавших из России: писателей, журналистов и кинематографистов, просто друзей. Всех их Алексей и Галя, опытный экскурсовод, приобщали к тайнам Вечного города, увлекали живыми разговорами и страстными спорами. Приходило и много итальянцев – из тех, что «заражены» русской культурой.
Букалов был одним из самых ярких ораторов и харизматичных людей, которых мне приходилось встречать. Каждый вечер общения с ним превращался в спектакль, но не только одного актера. Он всегда интересовался жизнью друзей и тем, что происходит на родине, все принимал близко к сердцу, имел и отстаивал свою точку зрения, но был восприимчив и к той, что высказывал собеседник.
Буквально за день-два до смерти, он еще, прильнув к компьютеру, слушал «Эхо Москвы». Он был предан всему, что считал первостепенно важным: семье, друзьям, профессии.
Его все любили, и, кажется, у него совсем не было врагов. Но о тех немногих, с кем у него когда-то произошли недопонимания или размолвки, говорил без агрессии, скорее с сожалением. Он любил жизнь, любил людей, и они отвечали ему взаимностью.
Символично, что его дом в районе ЭУР «на проспекте Гуманизма», как мы переводили на русский название Viale dell`Umanesimo, находится рядом с «символами некоммуникабельности» – зданиями модернистской архитектуры и телевышкой в форме гриба, ставшими знаменитыми благодаря фильму Антониони «Затмение», который здесь снимался. Этот «Дом Букалова» был контрапунктом отчуждению и равнодушию, настоящим островом гуманизма, здесь билось русское сердце Рима.
Когда Алёша пришел работать в журнал «Новое время» и его представили на редколлегии, кто-то из коллег как бы по секрету заметил мне: «Он из “опальных, бывших мидовцев”». Вскоре Алёша сам рассказал мне о том, что произошло с ним. Я почувствовал к нему еще большее уважение и симпатию. Как оказалось, примерно в одни и те же годы я тоже «проходил» нечто подобное. Наши судьбы не по нашей воле сделали резкий поворот. Наверное, все-таки к лучшему – о чем мы говорили с ним не раз.
Но это так, к слову. Мы с Алешей сразу подружились не поэтому. А конечно же, потому, что оба поняли – мы “одной группы крови” и из “одной песочницы”. К тому же очень скоро выяснилось, что мы учились в одной школе с Галей – женой Алеши.
Меня всегда по-хорошему удивляла способность Алеши сохранять спокойствие – во всяком случае, внешне – в самых разных ситуациях. В декабре 1988 года, на следующий день после страшного землетрясения в Армении, мы вдвоем полетели в командировку в Спитак. Пожалуй, никогда больше нам не доводилось видеть столько горя, такого человеческого отчаяния.
