Пушкин в Михайловском после пятой тотчас принимается за шестую главу, дуэльную; в столице царь читает донесения секретных агентов о поэте: решает – казнить или миловать?
Глава шестая. Странные сближенияПушкинский август не хочет укладываться в пределы дня, даже месяца, оказывается, как всё у Пушкина, неисчерпаемым и многозначным, тут, кажется, начинает маячить книга, которую, может быть, напишет юбиляр. И всё же не могу не вспомнить еще несколько событий, связанных с нашей датой.
В 1827-м, в эти августовские дни положено начало самому букаловскому из созданий Пушкина – рождаются первые главы романа о царском арапе. Предполагал ли Пушкин, что строки таинственно не оконченного романа почти два столетия спустя отзовутся в потомстве букаловской «Пушкинской Африкой»? И если бы знал, оставил ли бы роман неоконченным?..
В следующем году, 1828-м, Пушкин в ту же пору берется за повесть, оставшуюся лишь в набросках; по первым словам ее называют «Гости съезжались на дачу…». Он занят повестью – и не ведает, что вдали от Петербурга, где он пребывает, под Тулой, в тогда еще неприметном имении Ясная Поляна у него рождается четвероюродный племянник – Лев Толстой. Прапрапрадед этого племянника, граф Петр Андреевич Толстой был тем самым приближенным Петра Великого, который некогда доставил в Россию арапчонка Ибрагима Ганнибала, прадеда Пушкина, героя его романа о царском арапе.
Четыре с половиной десятилетия спустя Лев Толстой, перелистывая том пушкинской прозы, набредет на отрывок «Гости съезжались на дачу», начнет мысленно переделывать по-своему и вдруг, по признанию его, «завяжется так красиво и круто, что выйдет роман», – выйдет «Анна Каренина»…
Странные сближения (пушкинским словом говоря)… Побольше бы их! Они – начало и мета творчества.
ЗаключениеЯ в Болдине писал, как давно уже не писал…Ко всему, что до́лжно говорить на юбилее, ко всему, что здесь сказано и будет сказано, ко всему, что я мог бы сказать, прибавлю, чтобы не отступать от взятой темы, лишь несколько строк из последнего пушкинского августа 1836-го года: «Независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и бурями судьбы».
В самых трудных обстоятельствах ты не однажды доказывал это. Жизнью и творчеством. И впредь: доброго Болдина в прекрасном Риме! Болдинской осени во всякое время года и во всякую пору жизни!
Болдинское начало Этюд топографическийГде, в какой точке планеты, отведенной нам под жилье, началась она для меня – моя Букаловская Италия?
Да уж, конечно, не в прекрасном Риме, где твоею волею собрались мы сегодня, не в Вечном городе, который лишь недосягаемой мечтой мерцал для нас в далеком далеке.
Для твоего начала, когда творческие замыслы только вызревали, осматривались, обретали себя, это был по-своему дорогой опыт: он наполнял чувством намечаемые тобой маршруты путешествий невыездного Поэта.
И разве не дерзнем – под пару Вечному Риму – наименовать вечным тот уголок земли, где замыслы твои впервые облекались в слово, наполнялись духовной силы, чтобы поведать о себе?!
185 лет назад, в последних числах августа 1830-го, Пушкин собирался в путь – в Нижегородскую губернию, в Луки́яновского уезда село Болдино. Прежде он здесь не бывал, лишь в письмах шутливо поминал неведомую вотчину, «где водятся курицы, петухи и медведи».
Он не ведал, что едет навстречу чуду, которое получит имя Болдинской осени, – прекрасное начало начал общей нашей духовной жизни и духовной жизни каждого, кому выпало счастье изведать чудное мгновенье, когда пальцы просятся к перу, перо к бумаге.
Хмельным, благодатным воздухом этой осени будут полниться пути-перепутья Букаловской Италии и Букаловской Африки.
…Мы идем неторопливо вдоль серого штакетника, обозначившего границы пушкинской усадьбы на пространстве нашего земного мира.
Поздняя осень уже предъявила свои права – грязь под ногами загустела, степной ветер морозит лицо.
Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий,За ними чернозем, равнины скат отлогий,Над ними серых туч густая полоса.Где нивы светлые? где темные леса?Где речка? На дворе у низкого забораДва бедных деревца́ стоят в отраду взора,Два только деревца́…Мы говорим о том, что для подлинной Поэзии нет пределов Пространства и Времени. Над ней не властны ни распоряжения правительства, ни житейские обстоятельства. В дальней вотчине, окруженной холерными карантинами, такой же сумрачной осенью являют себя воображению Пушкина средневековая Германия, и Вена осьмнадцатого столетия, и чумной Лондон 1600-х годов, и вечный Мадрид Дон Жуана.
