В зеркалах воспоминаний полностью

А он, ведомый заветнейшей мечтой его жизни, бродит, любит, страдает под сияющими сводами неба в оливковых рощах своей прекрасной Италии, которую никогда не увидит.

Здесь, в русской деревне, под серым Болдинским небом родились самые, быть может, итальянские строки русской Поэзии:

Это увидеть надо, почувствовать воображением, словом: тень дерев на сверкающем отраженной голубизной неба пространстве воды. Тень олив…

…Твой портфель отяжелен двумя большими по 0,75 бутылками югославского коньяка, именуемого «Бренди» (черные глянцевые этикетки с золотыми звездами) – мы удачно словили их в Саранске, кружным путем, через Мордовию, направляясь в Болдино. В здешнем сельмаге, куда мы поспели перед самым закрытием, нам повезло разжиться килькой или иной какой соленой рыбешкой, главное же развесной пастилой (нежданно завезенной). Душа ликовала заранее: в тот вечер нам давали прием болдинские старухи.

Тех болдинских старух, конечно, уже нет. Новые появились: я, наверно, встречал их еще молодыми, с яркой белозубой улыбкой и не тронутым морщинами лицом; но эти уже другие – не те. В тех болдинских старухах жило предание, в которое словно погружено было их реальное существование. Их настоящее явственно лепилось, вырабатывалось из прошлого, весомо хранимого в генах и памяти поколений.

От сказительницы Александры Васильевны Алексеевой, тети Шуры, досталось мне простенькое серебряное колечко. Говорят, будто Пушкин, снова приехавший в село три года спустя после чудесной Болдинской осени (Вторая Болдинская осень, тоже чудесная), подарил дворовым крестьянкам по серебряному колечку и замочку на сундук. Замочек имеет вид собаки, закусившей длинный, изогнутый поверх спины хвост. В селе такого уже не найти – давно все поразобрали, порастеряли, пораспродали: я видал замочек-собачку на письменном столе у известного пушкиниста Д. Д. Благого. Про колечко, которое у меня от тети Шуры, тоже был разговор, будто оно из тех самых, даренных Поэтом. Не стану утверждать этого, но сам верю, что так оно и есть: тридцать лет не снимал его с пальца и чувствовал, что мне с ним легче жить «физически и нравственно», как Пушкин говаривал… (Старость принудила снять: истончила пальцы.)

Ритуал посиделок с заезжими гостями у старух был такой. Собирались в одной избе, хозяйки выставляли на стол картошку, огурцы соленые, гости же должны были позаботиться об «угощении»: принести хлеб (в Болдине его не выпекали, а привозной тотчас разбирали), выпивку и сладости к чаю, лучше всего помягче, пастилу или мармелад – у иных бабушек сиротел во рту только один зуб, случайно зажившийся…

Вот и в этот раз; в избе у тети Кати посреди стола уже красовались вынутые из русской печи чугунки с янтарно-желтым картофелем (когда варят, подкладывают в чугунок луковицу), в мисках – блестевшие рассолом огурцы с прилепившимися веточками укропа. Разлили по чашкам припасенный нами в Мордовии югославский «Бренди». Тетя Катя, сидевшая рядом со мной, опасливо понюхала незнакомую ей кофейного цвета жидкость. Тост затягивать не стали.

Погода за окном и закуски на столе тоже поторапливали. Тетя Катя, слегка запрокинув голову, вылила в рот содержимое чашки, ее красивое большое лицо вдруг сморщилось в кулачок, она, не закусывая, повернулась ко мне, спросила с проникновенным сочувствием: «Как же ее мордва пьет?»

«Бренди», однако, развязал языки. Беседа пошла живая и, как водится в России, – о сокровенном.

Жили старухи одиноко. Едва не у всех были, конечно, дети и внуки, но молодые в селе не задерживались, перебирались кто поближе – в Арзамас, кто подальше – в Нижний, кто и вовсе – в Москву или Питер. Приезжали летом, в отпуск. Жизнь преображалась: пустые избы бабушек наполнялись событиями, движением, шумом. А потом – снова долгие одинокие осени и зимы; ну разве что забредет одна к другой язык почесать или гости какие, вроде нас, в Музей заявятся, а то сидят порознь, каждая у своего самовара, дуют кипяток, – у кого зубов нет внакладку, а у кого наберется несколько, то и вприкуску.