В зеркалах воспоминаний полностью

Не приведи только Бог представить себе тон этого разговора драматическим, того более – надрывным, – вовсе нет: о вещах, которые каждый из нас не преминул бы окрасить в тревожные, минорные тона, старухи говорили задорно, бойко, плотно укладывая одно к другому меткое, звонкое словцо, подчас крепкое, заковыристое, с такой подкладкой, что нипочем не удержаться от смеха. На этот счет особенно одна была торовата – бабушка Алёна, маленькая, рыхловатая, едва ли не самая старая, но замечательно шустрая умом и на слово. Брала она не так называемой «ненормативной лексикой», столь привлекающей нынешних, заботливых о моде литераторов, а именно этой подкладкой, придающей острый вкус всякой шутке, как крепкий рассол огурцу.

Пели в Болдине испокон веку, как пели в других русских деревнях. Дети и внуки, покинув село, должны бы разнести старые песни по иным городам и весям, да вряд ли поют их – скорее, повторяют за мелькающими на телеэкранах эстрадными дивами. Болдинские старухи пели общие русские песни и свои, здешние. Эти особенно захватывали, пронзительно тревожили живущей в них связью времен.

«Как на пушкинском дворе серый конь топтался…» (И в памяти тотчас: «Ведут ко мне коня: в раздолии открытом…»)

Тетя Шура скатывала какую-нибудь тряпицу наподобие спеленутого ребенка, ходила по избе, покачивая «дитя», – пела знаменитый «Романс»: «Под вечер осенью ненастной» (помню, случалось видеть лубочные картины с текстом ушедшего в народ пушкинского стихотворения). На глазах у тети Шуры не наигранные, всамделишные слезы, и бабушки, слушая (в который раз!), сокрушенно вздыхают и покачивают головами.

Напоследок грянули озорные частушки – тут и осевшая было в уголке бабка Алена встрепенулась и такое заворачивала, что только диву давались.

Уже около полуночи, когда старухи устали от возбуждения пением, от спиртного, от горячего чая, который пили бессчетно, перетирая беззубыми деснами белые и розовые брусочки пастилы, мы вышли из избы – и ахнули. Темное небо очистилось от туч, подалось ввысь, над селом сияли яркие синие звезды. И всё вокруг сверкало, светилось от насыпавшего за эти несколько часов снега. «Снег валится на поля, вся белешенька земля…»

…Эту ночь, этот снег, серого коня на пушкинском дворе, болдинских старух с их неиссякаемым самоваром мы вспоминали долгие годы спустя в залитой солнцем Флоренции, когда после наполненной впечатлениями многочасовой прогулки забрели – поистине дух перевести – в крошечную церковку Святой Маргариты (возраст ее насчитывает уже десять веков!) напротив так называемого «Дома Данте».

Мы устроились на тяжелых деревянных скамьях в низком полутемном помещении, освещенном лишь несколькими свечами. Мы давно не виделись, говорили о самом дорогом, беседе хотелось быть нескончаемой. Вдруг из темноты дальнего угла отделился тенью поначалу непримеченный старый монах, приблизился к нам, произнес что-то и повел рукой в сторону длинного серого камня у стены, слева от входа.

Это была надгробная плита Беатриче.

Букаловская Италия продолжалась…

Прежде всего хочу поблагодарить организаторов этой встречи и главного ее героя Алексея Михайловича Букалова за приглашение участвовать в ней.

Особенная радость, что день рождения прекрасной книги о Пушкине отмечается в канун дня рождения Пушкина.

Подарок ему.

Из книги, явление которой на свет мы сегодня чествуем, Пушкин узнал бы о себе много интересного, чего не знал при жизни.

Он бы порадовался.

Любил узнавать новое.

Сетовал: «Мы ленивы и нелюбопытны».

Сам же был трудолюбив и любознателен.

Мы и сегодня чувствуем его творческую энергию, пронизывающую воздух вокруг него, вокруг каждого производимого им действия, вокруг каждого произнесенного им слова.

«И пробуждается Поэзия во мне. / Душа стесняется лирическим волненьем, / Трепещет, и звучит, и ищет, как во сне / Излиться наконец свободным проявленьем…»

Неужели ему – двести пятнадцать!..

Он отчаивался в стихах: «Ужель мне скоро тридцать лет!»

Но в тридцать завершается «Онегин», «Борис Годунов» давно завершен, маленькие трагедии обдуманы, до прозы рукой подать…

«Ужель мне скоро тридцать лет!..»

Ужель ему двести пятнадцать лет!

И эта – по сей день ощущаемая – чудотворная готовность к пробуждению Поэзии.

Постоянная, нескончаемая способность к творческим открытиям.

Себя.

В себе.

Нас.

В нас.

Этими открытиями отмечена, исполнена, интересна книга, которую мы сегодня празднуем.

Знакомясь с ней, мы глубже, полнее постигаем Пушкина и его творения. И, как всегда бывает при встречах с ним, узнаем, постигаем самих себя.

Мне уже больше тридцати лет.

Но я не отчаиваюсь.

Читаю Пушкина.

О нем.

Выполняю его завет. «Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный / И, долго слушая, скажите: это он. / Вот речь его…»

Впервые я оказался участником Пушкинского праздника семьдесят семь лет назад. Еще отроком.

Это был прекрасный и страшный юбилей 1937 года.