Потом, с некоторых пор (так складывалась жизнь), я ежегодно отмечал дни рождения поэта и дни его кончины.
В эти дни я почти неизменно бывал в местах, связанных с живой памятью Пушкина.
В России (теперь ради политкорректности приходится говорить: на территории
Конечно, Москва и Петербург (в Москве я жил в получасе пешего хода от места, где родился Пушкин; при этом проходишь вдобавок Елоховскую церковь, где он был крещен, два дома, где он жил в детстве, и сад, где в детстве гулял, им описанный, и домик дяди Василия Львовича). Конечно, Михайловское и Болдино. Но и Псков и Оренбург, Тифлис и Кишинев, Одесса и Гурзуф. Но и декабристское имение, село Каменка на Украине, и далекий Нерчинск, где декабристы на каторге читали послание Пушкина, и уральская деревня Берды, где Пушкин беседовал с 110-летней старухой, помнившей Пугачева, и Татартупский минарет в Осетии, на который Пушкин взбирался, и я тоже.
Как же я счастлив, что мне выпало на долю праздновать сегодня Пушкинский день в Риме, и как душа томится оттого, что Пушкину такое не довелось.
Друг его Соболевский праздновал тридцатилетие Пушкина в Италии, во Флоренции, пригласил Шевырева, еще кое-каких приятелей и угощал их пирогом с грибами. Вот и сегодня Пушкин рад был бы узнать, что в 215-й день его рождения друг его Алексей Букалов собрал его друзей в Риме и взамен грибного пирога потчует их книгой по имени «Берег дальный».
В книге сообщается между прочим и о том, что Абиссиния-Эфиопия, издавна, и самим Пушкиным тоже, почитаемая родиной предков Поэта, может уступить эту честь другой африканской стране – Камеруну.
(Алёша – это в скобках – реши, пожалуйста, проблему возможно скорее: мне уже не тридцать лет, а, как Пушкин говаривал,
Об «
Мечтая о побеге из «сумрачной России» (о которой будет, однако, «вздыхать»).
«Маню ветрила кораблей», а в мечтах – «Италия златая» и «Африка моя».
Строфа о побеге открывается строкой «Придет ли час моей свободы».
Но, когда цари берутся быть цензорами сочинений своих поэтов, это непременно оборачивается тем, что они становятся цензорами их жизни и пытаются редактировать их судьбу.
Пушкин (это мы все знаем) был
Просился у царя – в Италию, во Францию (в Китай тоже просился) – отказ.
В Полтаву захотел – и в Полтаву не пустили.
Даже на поездку из Петербурга в Москву требовалось разрешение.
Когда началась война, захотел было в действующую армию, – ему ответили, что в армии нет
На Кавказский театр войны, в 1829-м, уехал, не спросясь. (Высочайшая резолюция: «Из этого выйдет, что после первого же случая ему будет
А он едет, проехал Грузию, Армению проехал, Арарат («Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни…»), выехал на широкий луг – густая зеленая трава сверкала росою…
Читаем «Путешествие в Арзрум»: «Перед нами блистала речка, через которую мы должны были переправиться. “Вот и Арапчай”, – сказал мне казак. Арапчай! Наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня нечто таинственное, с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван, я всё еще находился в России…»
Невыездной…
Но Поэзия не знает государственных границ и не останавливает коня на завоеванной территории.
В Болдинской глуши, далекой вотчине, где (шутил Пушкин) «водятся курицы, петухи и медведи», счастливой осенью 1830 года (великая и непостижимая Болдинская осень!) воображение уносит поэта в средневековую Германию, в Вену 18-го столетия, в чумной Лондон 1600-х годов, в вечный Мадрид Дон Гуана. А за окном – «избушек ряд убогий, за ними чернозем, равнины скат отлогий, над ними серых туч густая полоса»…
Там же, в Болдине, он обрывает стихотворный
Корабль Поэзии замер вознесенный на гребень волны.
Вдохновение, Творчество обращены в бесконечность.
Но в черновой рукописи «Осени» – пробы продолжения.
Пушкин намечает карту своих поэтических раздумий. «Египет колоссальный». Эллада. Италия («тень Везувия»). «Скупая Лапландия». «Младая Америка». «Скалы дикие Шотландии печальной». «Швейцарии ландшафт пирамидальный». (Но тут же – Кавказ, Молдавия и… губерния Псковска́я.)
