«Опять-таки, киношники начала 70-х годов мотивируют эти действия Карабаса потому, что они сами такие, и аудитория у них такая. В фильме Дуремар обещает раскрыть тайну золотого ключика, чтоб его впустили. А для Толстого без всяких оговорок естественно, что злодей-то злодей, но правила этикета соблюдает. Все-таки он доктор, хоть и кукольных наук. Это другая эпоха. Поэтому папа Карло может наказать Карабаса укором. Он ему говорит: «Маленьких обижаете! Стыдно, доктор». И понурясь, Карабас уходит куда-то в угол. Он человек старой культуры. Киношникам середины 70-х пришлось каким-то образом это мотивировать, как-то обосновывать. В собственной коммунальной квартире такой вежливости не услышишь, как от Карабаса Бара-баса…»
Иван Толстой совершенно согласен с этой трактовкой, находя ее очень смешной. В связи с этим он вспоминает статью Корнея Чуковского об Алексее Толстом, но не ту, которая знакома многим, а раннюю, которая никогда при советской власти не перепечатывалась. Что же Чуковский высказывает там интересного?
Корней Чуковский своим наметанным творческим глазом заметил, что все герои Алексея Толстого дураки или мечтатели, приводя примеры из его ранних книг. Вот, например, «Как бы хорошо было, – говорит один из героев, – протянуть над пахотным полем ситцевый полог, длинный, широкий, в защиту от града, чтобы градом не побило рожь». Другой говорит: «Или сделать утюг огромных размеров, раскалить его докрасна, запрячь лошадей и пускай зимой расчищает дорогу». «Или устроить фабрику раковых шеек».
«Поразительно, – пишет Чуковский, – герой Алексея Толстого может быть Гамлет или Макбет, он может быть вспыльчив, влюбчив, нежен или суров, пошляк или поэт, дьякон, лабазник, дворянин, он может быть кто угодно. Но дурак он будет непременно».
Иван Толстой, уловив эту основную характеристику литературных героев своего деда, утверждает эту мысль: «Сознание того, что герои – дураки, проходит через все книги, рассказы, драматургию Алексея Толстого уже к 1914 году. Мне кажется, что вот это фундаментальное объяснение, имеющее отношение к сказке о Буратино».
Петр Вайль великолепно развивает эту мысль, напоминая, что слишком серьезно к любой трактовке нельзя относится.
Ни для кого не секрет, что в сказке Толстого есть сатира, много сатиры, несколько её слоев, которая по-разному читалась и воспринималась в разное время. И каждое поколение по-своему ее трактовало, додумывало, домысливало.
Например, полицейские собаки говорят Буратино: «Ты совершил три преступления, негодяй: ты беспризорный, беспаспортный и безработный». А тогда был 1936 год.
Вайль вспоминает, как ходил на спектакль рижского ТЮЗа в середине 70-х годов: «Там, изменив толстовский текст, со сцены кричали: «В стране дураков у каждого должен быть паспорт!» А в стране тогда шел обмен паспортов, заметьте. И, конечно, все взрослые в зале просто обмирали от ощущения своего диссиденства…»
И сколько подтекстов, скрытого смысла!.. Даже такая фраза: «Униженно виляя задами, они побежали в Город Дураков, чтобы наврать в полицейском отделении, будто губернатор был взят на небо живым – так по дороге они придумали в своё оправданье».
В одной фразе присутствуют и библейские и политические аллюзии.
А вот как Толстой описывает блюстителей порядка:
«Там в накуренной комнате за столом, закапанным чернилами, густо храпел дежурный бульдог. Дежурный, всё ещё рыча, позвонил. Ворвались два доберман-пинчера, сыщики, которые никогда не спали, никому не верили и даже самих себя подозревали в преступных намерениях…»
Классика на то и классика, что имеет множество пластов, это идет от богатства ее содержания, как природный алмаз она сияет многими гранями. И дело совсем не в том, что классику третируют, а в том, что она не имеет дна, она, как и жизнь, всегда в движении; неисчерпаема, каждому периоду времени, каждому дню, часу свое прочтение и свое воплощение.
Или жуткая картина Города дураков… А ведь это была советская Россия 30-х годов… И, конечно, есть и политические намеки, о которых частично сказала В. Новодворская. В сказке о Буратино есть ошеломляющая сатира, которую просто невозможно не заметить. Они содержатся в описании драки друзей Буратино с приспешниками Карабаса-Барабаса: «Жабы тащили двух ужей, ослепших от старости. Жабы уговорили их погибнуть геройской смертью… Старый слепой уж бросился головой вперед, бульдогу в глотку и винтом пролез в пищевод. То же случилось и с другим бульдогом: второй слепой уж кинулся ему в пасть».
Вообразите, как этот текст читался в 30-х годах прошлого века? Петр Вайль комментирует:
«Можете себе представить такое в эстетике советского общества, такую издевку над самоотверженным подвигом? Хорошо, это 1936 год. Но уже через 5 лет началась война, и каково выглядел такой змеиный Александр Матросов?..»
И далее Вайль объясняет как Толстому удалось миновать все эти подводные рифы, так как в 1933 году вышло постановление ЦК КПСС о сказке, как правильном инструменте воспитания:
