– Что храм должен быть обязательно в сердце и не обязательно – вокруг. Мы должны молиться душой, а душа с нами всегда. Бог услышит, если мы будем молиться искренне, но искренние молитвы бывают не только в церкви.
– Твоя мама очень умная женщина, – заметил Иуда.
– Я знаю, – самодовольно улыбнулась девчушка, и от прежних ее слез не осталось и следа.
– А где она сейчас?
– Ты знаешь про сборщиков? – тихо спросила она.
О сборщиках почти никогда не говорят. Не то, чтобы это была запретная тема, но вспоминать о ней хотелось крайне редко, а лучше – не вспоминать и вовсе, ведь после прихода Бога все люди могли бы обрести спасение, но не все того пожелали. «Сборщиков» никто не знал в лицо, они были как воры в прежние времена, только их по какой-то причине никто не ловил и ни на одном стенде не было ни единой фотографии с надписью, гласящей: «Разыскивается» или «Осторожно! Сборщик!». Но такие люди были, и об этом говорил уже тот факт, что у людей после посещения людных мест пропадали пропуска. Не обладая ни рассеянностью, ни чрезмерной неряшливостью, эти люди не могли потерять его сами, но из-за кражи они больше не смели ни зайти, ни выйти откуда бы то ни было, потому что, в отличие от паспортов, служивших индикатором личности прежде, пропуск предъявлять было некому. А сборщики могли воспользоваться любой личностью, и никто не мог это проконтролировать: камеры еще установлены далеко не везде.
– Она осталась на улице?
– Если бы так, она пошла бы в церковь. Но она осталась на закрытой электростанции, не имея возможностей выйти, а нам довольно тяжело ездить туда – дорога только в одну сторону занимает больше 2 часов. Мы привозили еду в первую время, но это не помогло…
Иуда молчал. Он мог выразить девочке свое соболезнование, мог сказать, что ее мама в лучшем мире, мог перевести тему. Но он не стал этого делать, зная, что требуется от него совсем не это. Обняв маленькое тело, вновь вцепившееся в него, как за последнюю надежду, он поднял голову к небу. Вновь небо заполнили тучи, полные благодати неба, которая может исцелить каждого, но не каждому откроет свое исцеление. Однако вокруг лавочки, на которой Иуда до сих пор сидел, небо было таким же синим, как и в яркие летние дни.
– Тебе следует вернуться к Богу, – наконец произнес Иуда.
– Я никогда не покидала Его, – всхлипывая, произнесла девочка.
– Рядом со мной больше нет Бога.
– Ты не прав… мы все рядом с Ним, но кто-то сидит на коленях, кто-то бегает вокруг, а такие, как ты, кто боится подойти ближе, стоят за углом, но все тут же. И Бог смотрит на всех нас, Он видит поступки каждого. Он наказывает, Он поощряет, Он прощает. Дело не в том, что тебя нет в мире Бога, а в том, что ты не хочешь видеть Бога в своем мире.
– Я не чувствую жизни. Ни запахов, ни вкусов. Я не различаю слишком яркие цвета, а иногда – и цвета вообще. Я уже давно не живу, и не могу даже пожалеть себя – я не способен на слезы так же, как и на смех.
– Давно? – тихо спросила девочка.
– С той минуты, как Иисуса повели к Голгофе.
– Тогда ответь мне честно: это правда, что тебя сняли с петли после распятия Иисуса?
– Да.
– И после этого ты вернулся к жизни, а теперь не можешь умереть?
– Да, – бледнея, произнес Иуда.
– И потому ты ушел в монахи и до тех пор, пока не ввели обязательные пропуска, ты ходил в безвестности?
– До тех пор…
– И ты думаешь, что ты ничего не чувствовал? Ведь Бог не лишил тебя возможности раскаяния: ты каждый день сожалел о содеянном, иначе не наложил бы на себя руки и не был бы возвращен к жизни, так как тебе не нашлось места с твоей болью в том мире, куда всем нам дорога; ты не ушел бы в монахи, так как не нужно было бы уходить – да, в народе, чтившем Закон Иисуса, тебя возненавидели, но ведь о тебе не знали другие народы. Ты мог уплыть или уехать в те земли, где никто никогда не слышал о Христе, где у Бога были другие имена и законы.
– Только раскаяние мне и осталось?
– А разве это не есть спасение? Не горе, не пустая молитва, лишенная мысли, а чистое раскаяние, которое только и может вытащить душу из греха и показать путь к свету.
– Уже слишком поздно, – рука Иуды легла на макушку девочки, взъерошив ее волосы.
– А разве Бог оставлял тебе чувство отчаяния? А безысходности? Разве Он вел тебя к самобичеванию и ненависти, а не к любви? Человеку был дарован разум для того, чтобы он избавил мир от проблем, которые могут возникнуть, но в итоге именно человек стал причиной большинства из них.
Иуда почувствовал, как ком вновь встал посреди горла, как глаза в уголках стали влажными. Но на этот раз впервые с момента смерти Иисуса он не хотел плакать и, чтобы сдержать себя, он поднял взгляд к небу. Теперь тучи были повсюду, и не было никакого просвета даже там, где сидел Иуда.
