Постепенно мир ярких пятен сменялся четкими картинами, и Иуда смог разглядеть ту, что обратилась к нему. Впервые за долгие годы он слышал в свой адрес заботливую речь. Его уже не гоняли, но это не означает, что люди стали относиться к нему иначе.
– Девочка, ты знаешь, кто я?
– Иуда Искариот, – спокойно ответила та.
– И ты знаешь, что со мной запрещено общаться?
– А кто запрещал? – девочка пожала плечами и посмотрела по сторонам. Люди молились, но изредка она замечала косые взгляды, обращенные к ним. – Бог этого не говорил, а люди такое запретить не могут.
– Но…
– Пойдем на улицу? Здесь слишком много людей, и потому я почти не чувствую Бога.
Иуда поморщился, не понимая, что хотела сказать этим девочка, но запахи и цвета вновь приняли безликую, отчужденную от него форму, а потому находиться в церкви стало так же невыносимо, как и на улице или где бы то ни было еще. Встав на ноги, он вышел вместе с девочкой из храма на улицу, где бушевал в те минуты сильный ветер, хотя судить об этом Иуда мог только по взлетевшим вверх длинным волосам стоящего рядом ребенка.
– Зачем ты заговорила со мной, если знаешь, кто я?
– Скоро похолодает еще сильнее, – не замечая его слов, девочка куталась в старый длинный плащ. – Идем в парк? Там сейчас совсем никого нет, мы можем поговорить наедине с Богом.
Иуда вновь не понял смысл сказанного, но пошел. Он чувствовал силу рядом с этой девочкой, чувствовал ее свет. Тогда он пошел за Иисусом именно из-за света, не зная еще, что тень, отбрасывая от свечи, намного слабее той, что находится возле того же предмета при свете солнца. Он не хотел темнеть, он лишь был тенью, узнавшей солнце после множества лет, проведенных у света лампад.
– Как давно ты знаешь?
– Уже пару дней: не зря ведь птиц почти не осталось.
– Я хотел спросить: как давно ты знаешь обо мне?
Девочка неожиданно села на одну из скамеек, тянущихся длинным рядом вдоль аллеи, по которой они шли уже какое-то время. Ее движение было спонтанным, и потому она широко улыбнулась, понимая, что нашла самое прекрасное место: отсюда можно было смотреть и на фонтан, который до сих пор не выключили, и на яркие деревья, одетые на удивление празднично, весело для такой погоды.
– Тебя же все знают.
– Да, но…
– С того дня, когда ты спас меня, – неожиданно тихо произнесла она.
– Но я никого не спас за всю свою жизнь.
– Откуда тебе это известно? – большие глаза распахнулись еще шире, на щеках появился румянец, и она затараторила: – Только Бог, сводя людей на их жизненном пути, знает, для кого что является спасением. А ты не можешь знать о воле Его.
– Но я не помню.
– Да, не помнишь. Потому что ты не сделал ничего необычного: в тот день я чувствовала, как что-то внутри погибает. Я много раз слышала, как душа сыреет, а человек, не умирая, начинает гнить. И самое ужасное – он даже не знает, что гниет: он думает, что все живут так. Но я не хотела этого, я хотела и хочу быть с Богом – либо сейчас в молитвах, либо там, всем своим существом. Но я не хочу не быть нигде, не хочу!
Она зажмурилась и прижалась лицом в потрепанный рукав Иуды. Он не чувствовал, но, скорее, знал, что ткань наполняется влагой, а потому не смел даже пошевелиться. Он терпеливо ждал, когда девочка заговорит снова.
– Ты спас меня в тот день… ты не помнишь, потому что люди запоминают только самое плохое, а все светлое остается вне их памяти. Я бежала по улице и плакала, бежала, не разбирая дороги, лишь бы бежать. Мне казалось, что так я смогу уйти от духовной смерти, смогу спастись… и тогда… на бегу я споткнулась и, если бы не ты, я бы расшибла себе и колени, и нос…
– Разве это спасение? – мягко улыбнувшись, Иуда повернул голову в сторону макушки, торчащей чуть выше его локтя.
– Ты не помнишь, но в тот день ты обнял меня… а объятие – лучшее лекарство, только оно может спасти душу, не держащуюся за чистоту тела. Сколько бы я ни бежала, никто не подумал даже о том, что меня так легко спасти – а ведь в объятиях не может жить зло, в объятиях поселяется свет. Правда?
– Правда…
Он осторожно погладил ее по спутанным волосам. Не мягкие, не жесткие – такие, какие должны быть у ребенка в первые годы жизни. Плечи девочки все еще дрожали, но Иуда не обращал на это внимание, он знал, что нужно плакать, когда невозможно, невыносимо продолжать смеяться, а со слезами выйдет горе, и молитва, произнесенная после, будет легка, и потому дойдет до Небес.
– Иуда… – лицо оторвалось от грязной ткани рубахи и покрасневшие глаза обратили свой взор к мужчине. – А почему люди тебя ненавидят?
– Ты читала Евангелие?
– Но почему – до сих пор? Ведь Бог простил разбойника, разве ты хуже? Разве разбойник не предавал, не убивал, не воровал?
– Меня не простила церковь.
– Но церковь – не Бог, а врата к нему, – девочка отстранилась, чтобы видеть лицо собеседника. – Так всегда говорила моя мама.
– «Церковь»? Твоя мама была христианкой?
– Да, хотя сейчас название любой веры не имеет значения. Но мама нечасто ходила в церковь, в отличие от бабушки.
– И что еще она говорила?
