Коляску катил рослый юноша во всём чёрном, только пряди отливающих медью в свете фонарей волос торчали из капюшона. К его плечу прильнула девушка, гибкая и стройная, казалось, она не идёт, а летит над дорожкой, ступни её будто не касались тверди.
— Я ненавижу её, — почти шептала девушка, сжимая губы.
— Да уж… не айс. Перегар зачётный. Но ты забей. Главное, до свадьбы её не показывать моей матушке, чтобы Екатерина Николаевна от впечатлений полученных мне мозг не вынесла.
— Я этой ничего не скажу. И про свадьбу не скажу, — с надрывом произнесла Снежана, ей захотелось спрятать лицо, и она прижалась щекой к рукаву куртки Сергея.
— Я же сказал — забей. Живи, как будто она не мать тебе, а так, соседка временная. Пусть фазер твой парится, это его тёлка. А хочешь, я тебя в общагу поселю, да хоть в мои палаты. Забудешь её фейс через неделю.
Снежана улыбнулась и незаметно поцеловала его рукав.
— Ты не представляешь, чего я хочу. — От этих слов Сергея проняла дрожь, а его любимая девушка продолжала: — Но время не пришло. Да и как Мишун без меня, и няня. Ничего, продержусь, не впервой. Жаль, что отец не пришёл к обеду, как обещал. Он — классный. Ты увидишь.
— Да. Жаль, — выдавил из себя Сергей, представляя, чего же она хочет.
Снежана обняла руку любимого ещё крепче и заглянула в любопытные глаза ночи, рассыпанные по небу.
— Ты заценила вообще? Я уже неделю не курю.
— Как же. А кто вчера на крыльце пятого корпуса дым пускал? Вопреки правилам, между прочим, — возмутилась Снежана, хлюпая носом.
— Ну, так то ж — пускал. А сегодня ни разу, не пускал и не дым.
Снежана остановилась и обняла его, как будто хотела приклеиться намертво к его груди и никогда больше не отлипать.
— Мне страшно… — прошептала она, но потом добавила: — Но… Ну и хорошо, что так получилось. А то я бы страдала, слова подбирая, как тебе рассказать всю правду про всё.
Химический свет уличных фонарей выедал прохожим глаза, они жмурились и по привычке сетовали на городские власти.
— Такой день был хороший сегодня… Интересно, няня дозвонилась отцу? — Снежана пробежала глазами по экрану айфона. — Надо срочно нашего нарколога вызвать. Может, мы успеем? И обойдётся?
— Да, серьёзный подход, личный нарколог.
— Да. Нужный человек. Но мне кажется, что в конечном итоге его помощь бесполезна. Ей сотни вместе взятых лучших наркологов мира не помогут. Не хочет она в трезвости жить, скучно ей. Есть, правда, одна польза: может, её в больничку упекут на месяц, а то и на три. Ты не представляешь, как здорово. Дом оживает. Нет этой тягости ожидания, что вот сейчас придёт с работы, и перегар за ней потянется, и брови её запрыгают. Няня тогда ночует, утром сырники или блины. Благодать. И в больнице мать просветляется, врачи прогнозы дают положительные, и надежда уверенная такая появляется, что вот, спасённый человек человеком и останется после выписки. И… — Снежана сжала ладони, как будто собрала в них всю детскую боль, и ударила по стволу клёна. Коляска поравнялась с погружённым в сон деревом и остановилась. Сергею показалось, что клён от удара вздрогнул, обледеневшие его веточки всколыхнулись. Он обнял свободной рукой каменный ствол и сказал.
— Не хулигань. А то разбудишь.
— Это мой клён. Хочу и бужу, — отшутилась Снежана.
— Давай так. Сойдёмся на позитиве, — сказал Сергей, обнимая невесту, — у тебя есть отец, няня, у меня — матушка и отчим. По-моему, тыл надёжный. И главное, у меня есть ты, а у тебя — я.
Клён склонился над влюблёнными и, выворачивая свою древесную душу, заплакал ледяными искрами. Но молодые не заметили, под каким целуются покровом, из реальности они выпали в мир, где времени нет. Там, озарённый лунным светом, встретил их Миша, и они расхохотались и приняли Мишу за младшего ангела, и он не выдал себя, просто улыбнулся и взлетел ещё выше, откуда Сергей и Снежана казались ему огнекрылыми мотыльками.
В реальности же огнекрылые мотыльки — обычные влюблённые люди, которые прогуливаются по ледяным дорожкам набережной или целуются под голыми ветвями клёна, самого последнего из деревьев на аллее. От клёна дорожки убегают под мост, куда уличное освещение не дотягивается, но даже в полном мраке паркуются машины, подпирая холодеющими носами бордюр. На чёрном лаке одной из них, самой таинственной, похожей на BMW, ядовитый свет фонарей расплющился в электрические блины фар. Из приоткрытого окна таинственного автомобиля на огнекрылых смотрит водитель. У него сосредоточенное лицо и прищуренные глаза, кажется, он не дышит, и только из сплошной темноты его глазниц выстреливают нервные всполохи гнева. «Да, выросла доча», — проносится в его голове.
Февраль канул в небытие, но только в мае разгорячилось солнце. Только в мае Ярила почувствовал свою власть.
