— Ладно, — заметил я. — Думаю, от вас я узнал все, что мог.
— А что теперь будет со мной, господин?
Я пожал плечами.
— По-хорошему, конечно, стоило бы прикончить вас, просто чтобы положить конец вашему жалкому существованию.
На это внятного ответа он не дал.
— Вы хотите жить, Лашин?
— Господин? — Он сглотнул. — Да, господин.
— Хорошо. Потому что я останусь здесь. Ну, я имею в виду, что в особняке буду ровно до тех пор, пока не выясню, как отсюда выбраться, но и потом я никуда не денусь. Если вдруг случайно кто-то начнет предпринимать законные шаги, чтобы быть принятым обратно в Дом, и если в процессе вам зададут вопросы — вы будете всячески сотрудничать со следствием и не станете лгать. Ибо если солжете, то умрете. Мы друг друга хорошо поняли?
— Да, господин.
— Хорошо. А теперь скажите мне вот что. Почему вы остались? Чтобы быть рядом с ней, потому что вам нравится работа, или просто по инерции?
— Пожалуй, верны все причины, — сообщил он, обращаясь к полу. Пол не казался впечатленным.
Я смотрел на него, он же пытался не смотреть на меня.
— Неважно, — проговорил я. — Думаю, вы сумели сделать свою жизнь еще более жалкой, чем все, что могу придумать я. Продолжайте в том же духе. Ничего не говорите, просто идите прочь и занимайтесь тем, чем вам там полагается. Если мне что-то будет нужно, я позвоню.
Лашин не сказал даже "да, господин", что может дать намек на состояние, в котором он пребывал.
Дверь за ним закрылась. Я надеялся, что все скоро закончится, а то я уже проголодался.
Я дал Лашину время убраться с горизонта, затем пошел обратно к бальной зале, поднялся на балкон и остановился перед дверью в театр. Вдох, выдох, открыть…
И вот я уже сидел.
К таким переносам труднее всего привыкнуть. Я оказался не в том же месте, что в прошлый раз, но почти — где-то на один ряд впереди и двумя креслами правее, примерно так. Что само по себе могло многое значить для кого-то, у кого мозги работают не так, как у меня.
Хевлики не было, и я настроился на ожидание. Почему я был настолько убежден, что рано или поздно она тут непременно появится — трудно сказать, но я был убежден, и примерно через полчаса оказалось, что я прав, потому что она появилась — просто взошла на сцену. И сразу заметила меня, ведь она всегда обращает внимание на зрителей. Она так сказала.
Она спрыгнула со сцены, подошла и опустилась на сидение рядом со мной. И словно по протоколу, смотрела прямо вперед.
— Вы меня правда не узнали? — спросил я.
— Узнала, конечно. Вы ведь были здесь вчера.
— Я имел в виду, раньше.
— Не понимаю.
— Мы встречались раньше, под вывеской семи самоцветных камней.
Она на миг свела брови, потом повернулась ко мне.
— Так это были вы?
Я кивнул.
Какое-то время она изучала меня, явно не узнавая — для некоторых драгаэрян мы действительно все на одно лицо; затем покосилась на мою левую руку и кивнула.
— Да, теперь вспомнила.
Я кивнул.
— Но как это возможно?
— Это трудно объяснить.
— Однако выходцы с Востока… — она замялась, а я кивнул:
— Да, мы обычно столько не живем. Я сжульничал.
— Я не понимаю.
— Я тоже, вот честно. Однако помните ту беседу несколько сот лет назад? Для меня это было несколько часов назад.
— Особняк.
— Ага.
— Кто вы такой?
— Владимир Талтош, граф Сурке милостью Ее Величества, бывший джарег, а ныне путешественник, нехикста и ценитель доброй еды и выпивки.
— Одно слово я не поняла. Это на сариоле?
— Нет, это из языка котавров. Меня так однажды назвали. Она это перевела как "тот, кто порезался дважды одним и тем же ножом".
— Непохоже на комплимент.
— Я так понял, этим словом обычно называют детей, которые никак не научаться не совать свой нос куда не следует. Я уверен, должен быть какой-нибудь осквернитель культурных учений, способный объяснить всю их важность, причем совершенно неправильно.
— Я не слишком хорошо помню ту, прошлую беседу. Только что вы тогда задавали очень много вопросов.
— И еще предупредил вас не доверять Лашину.
Она нахмурилась.
— Да, было что-то такое. И я и правда не доверяю ему.
— Это он устроил, чтобы Гормена изгнали из Дома Иссолы.
Она снова взглянула мне прямо в глаза, на сей раз не отворачиваясь.
— Зачем он это сделал?
— Он влюбился в вас.
Лицо ее преисполнилось отвращения с некоторым оттенком неверия. Я отвернулся, разглядывая сцену, чтобы дать ей придти в себя.
— Зачем вы рассказываете мне об этом?
— Честно говоря, сам не уверен. Но мне показалось, вам следует знать. Кроме того, Гормен мне даже нравился — до того, как он подсыпал мне зелье и попытался допросить меня.
— Не верю, что он так поступил.
— Ему приказали.
— Когда это случилось?
— Несколько сот лет назад. Или еще сегодня, смотря как считать.
— Гормен, — повторила танцовщица. — Он…
— Это ведь нелегко, жить под одним кровом?
Она кашлянула и отвернулась к сцене.
— Это несколько личный вопрос.
— Я задавал и более личные, тогда, в прошлом.
— Правда? Не помню. И не понимаю, с чего бы мне на них отвечать.
