– Не, ну сурло-мурло, когда это такое было, чтобы на меня немец нападал неизвестно за что, а потом еще и ментов вызывал? Я выхожу из гаштета (закусочная-пивная – авт.), вижу брошенный, НИКОМУ НЕ НУЖНЫЙ велосипед, только «тросик какой-то на колесо заднее намотался». Я и подумал: «ВОТ ЖЕ НЕМЦЫ ОЖИРЕЛИ, ТУТ ДЕЛОВ-ТО – ТРОСИК ЭТОТ ЗУБИЛОМ ПЕРЕРУБИИТЬ И ГОНЯЙ СКОКА ХОШЬ! А они уже и на улице нормальный велос бросают. Ну не пропадать же добру, я его и повесил на плечо, бреду, значит, «усталый» – выпимши, вдруг немец меня, значит, догоняет и какой-то он психический, мне сразу не понравился, что-то лопочет по-ихнему и руками машет. Ну я ему говорю: «Сцуко, хенде хох!» Он вроде сначала отстал с пониманием, а потом как вцепится в велик, а я его уже пару километров на себе тащу, как мне сделалось грустно, это что же получается, я велик нашёл, нес, умотался с ним до пролетарского пота, а этот наследник фюрера мне трудности чинит, унижает, значит, моё офицерское достоинство. И понял я, что он именно с политическими целями до меня домогается, чтобы спровоцировать международный конфликт. Я тогда ему строже говорю: «СЛЫШЬ, ФРИЦ, СУРЛО-МУРЛО, иди ОТСЕДОВА, НАХ!» Но уж после этого он совсем озверел и стал визжать, как пилорама, а мне с великом-то неловко от него отбиваться, ну я и отмахнулся от него, типа: «Комрад, заткни фонтан».
При этом Коля без двусмысленности изобразил костлявым прокуренными кулаком траекторию «отмахал», которая с точностью совпадала с находками почитателей «русских боевых систем» и называлась то ли ««уебастом», то ли «изподжопником».
– Вот фашист этот противный как-то и затих, думаю – болящий он, запнулся да и уснул, устал, наверное, а уж почему меня полиция ихняя нагнала – я, чесслов, знать не знаю, мало того, что руки скрутили и погон оторвали, так еще и велик забрали…
Комсомольцы, унявшие гогот, тем не менее постановили отправить расследование в суд офицерской чести и Коле светило снятие одной звездочки с погона. Сняли или нет, в голове не задержалось. Что, впрочем, не важно.
Примерно через год назрела первая командировка в Союз. Я был тогда выступающий за группу спортсмен, у которого был режим. Все остальные пили горькую, как слепые лошади, не видя краёв. Надо сказать, что бухать приходилось местный «Корн» – водку, изготовленную явно борцами за трезвый образ жизни, потому что проглотить ЭТО было невозможно. Помню, когда обмывали мои воинские звания, во рту на пару дней оставался однозначный «аромат ацетона», что совершенно не заботило прожженных и закалённых в бытовом пьянстве офицеров. Пили – страшно! Только зашли в вагон поезда Магдебург – Брест, были открыты баулы и загремели стаканы. Меня как непьющего попросили занять боковую полку плацкартного вагона. Измученные жаждой военные сели к столу. Пили до самой границы, причем уже убитые в сопли сослуживцы мигрировали от одного стола к другому, некоторые пытались сесть прямо на меня, потеряв все чувства, включая совесть и инстинкт самосохранения. Я с трудом не взрывался на эти брызги военной оргии.
Коля, будучи обезжиренным стручком, пьющим стаканами, уже «накидался до полной амнезии», и чтобы он не мешал, его пристроили на верхнюю полку. Поезд шел нервно, тормозя на стрелках. Коля, как картонный Пьеро, спархивал с полки на стол. Сослуживцы, не вникая в возможные переломы позвоночника и оторванные почки, досадливо забрасывали бездыханное тело назад, впрочем, то ли Коля был настойчив, то ли физика виновата, но он упал не менее пяти раз. И что поразительно – без какого-либо вреда для Воронцовского здоровья. Устав от пьяных воплей и жонглирования бездыханным туловом гордого сына белорусского народа, я вышел в тамбур. Кстати, это уже был Франкфурт, и в состав зашли немецкие погранцы. Меня проверили быстро и без затей, кстати, я был единственным переводчиком в этом поезде…
В тамбур вбегает не вполне трезвый «боевой товарищ» и бессвязно что-то про: «Там Коля! Беда! Спасать!» Я ринулся в вагон, предполагая не меньше чем открытый перелом позвоночника или скальпированную рану Воронцовской жопы вследствие сорок второго падения на стол со второй полки. Картина, которую я увидел, была достойна пера Стивена Кинга. Коля Воронец в костюме дворового алкоголика: когда-то зеленая майка-алкоголичка, треники с шарами вытянутых коленок и несуразно огромные, ни разу не стиранные за последние семь лет шерстяные носки, которые, очевидно, связала мама на день получения паспорта, ну, или в связи с семидесятым юбилеем Октябрьской революции. Так этот самый «записной алкаш» надсадно храпел и бубнил зловещим шёпотом:
– Х-Х-ХДЕ-ТО В КУР-Р-РТОЧКЕ, В КУР-Р-РТОЧКЕ…
И при этом, вцепившись в полку, резво бил вонючей стопой в лицо несуразно огромного немца, который в полной тишине перепуганного вагона тащил Колю за вторую ногу. Нанюхавшись «пыли дорог» от Колиных «сырников», немец пылал пухлым лицом и был настроен, видимо, расчленить сухостойного Колю с особым цинизмом в извращенных формах. Я поспешил вмешаться, спасая половые органы товарища от выкручивания:
