Зоя Григорьевна замахала руками, запричитала что-то, мол, не надо так про себя говорить, надо стараться каждый день становиться лучше и лучше, надо учиться быть добрее к людям, но потом внезапно успокоилась: — Давай попьём чаю, — просто сказала она.
Я попил. Дождь шёл в тот день, и я прямо в куртке сел с ней за учительский стол, и мы пили чай с зефиром. Зоя Григорьевна грустно смотрела на меня и молчала, думая о чем-то своем. Я решил, что о внуке с лейкемией, и сказал ей: — Не переживайте, у нас в детдоме тоже был пацан с лейкемией, и ничего, поправился, сейчас уже всё хорошо. Жаль, конечно, что он лысый на всю жизнь, но это ерунда.
Она вдруг погладила меня по голове и сказала дрогнувшим голосом:
— Спасибо. Я не знала, что ты такой…
Я не понял — какой «такой»?
Пацан тот умер, кстати. Может, она поняла, что я соврал?
Случилось кое-что позорное. Меня побил Жора. Я ударил его первым, но, растерявшись, не смог довести драку до ума, и в итоге проиграл.
Он подошёл ко мне, когда я сидел на лавочке у подъезда и ждал, пока спустится Банзай. Жора сел напротив и сказал:
— Папа говорит, что ты сам похож на голубого.
— Чё?! — возмутился я. — Чем похож?
— Да просто по тебе всё видно.
— Ты сам похож на голубого!
— Нет, ты похож!
— Нет, ты!
Мы ещё пару раз перекинулись фразочками типа «сам такой», а потом я задумался: возможно, они действительно превращают меня в гея, а я этого не замечаю? Может, я правда становлюсь похож?
И я врезал Жоре, потому что решил, что будь я геем, я бы не смог его ударить — я же был бы слабаком. Пускай придётся столкнуться с его мамашей, лучше так.
Но я никак не ожидал, что этот тюфяк врежет мне в ответ. Причём так больно, что слёзы хлынули из глаз сами по себе и в носу защипало. Я растерялся, а он добавил — стукнул ещё раз.
— Больше меня никогда не трогай, — жестко сказал он. — Не хочу, чтобы меня трогал гомик.
— Я не гомик! — попытался сказать я как можно твёрже, но получилось совсем жалко — будто я оправдываюсь.
— Ты гомик, ты растёшь с гомиками, и они превращают тебя в такого же, потому что только для этого ты им и нужен. Почему они тогда не забрали девчонку из детдома? Они забрали тебя, потому что ты пацан и у тебя на лбу написано, что ты пидарас, понял?
В тот момент мне показалось, что Жору как будто отзеркалили, превратили в противоположную версию самого себя. Нет, он, конечно, всегда был отвратительным, но по-другому. Его никто не любил, считая маменькиным сынком, ему даже кликуху никто не придумал, и все называли просто Жора. Он же как будто с охотой отыгрывал свою роль слюнтяя и ябеды. А теперь явно чувствовал своё превосходство надо мной, и чем это превосходство было вызвано, я не понимал. Однако, осознав его, Жора начал говорить совсем по-другому, и я не знал, что мне на это ответить, потому что он отодвигал меня на место изгоя.
Что я мог ему сказать? Что они не геи? Или что они не превращают меня в гея? Но я ведь и сам не уверен в этом. Я не знаю, как превращают в геев. Кто вообще знает, как в них превращают? Никто. Только геям это известно.
Жора обошёл меня, издевательски похлопав по спине, и я даже подумал: «Если он ко мне прикоснулся, хотя бы так, может, он не считает, что я совсем противный?».
Я не стал ждать Банзая, а пошёл домой, потому что гулять больше не хотел. Вернулся взъерошенный и злой, Слава заметил и тут же начал выуживать у меня подробности. Я отнекивался, что всё нормально, но, когда пошёл мимо него в свою комнату, он остановил меня и что-то снял с моей спины. Показал мне клейкий стикер, на котором большими печатными буквами было написано: «Пидрила».
Вот же ж. Ещё и слово такое выбрал — «пидрила». Совсем какое-то хреновое. Почему не «пидор»? И то было бы не так обидно.
У меня он ничего спрашивать не стал. Показал этот стикер Льву. Тот только хмыкнул:
— Следовало ожидать.
Больше никакой заинтересованности в случившемся он не показал.
— Следовало ожидать? — переспросил Слава. Видимо, ему ответ Льва тоже не понравился. — Ты типа так это и оставишь?
— Да. Когда рассказываешь всем подряд, что растёшь с геями — следует ожидать, что у этого будут последствия.
— Какие последствия он должен был предвидеть? Он не может о них знать, потому что не так давно попал в это общество.
— Ну да, а детский дом — это прям остров толерантности, выходя из которого не ожидаешь, что геев можно не любить.
— Ты не прав, — негромко возразил Слава. — Нельзя ожидать от ребёнка, что он сразу поймёт правила игры и научится по ним играть. Это вообще только у тебя получается — я, например, так и не привык.
Лев поморщился, как от боли:
— Не начинай, а.
Слава вывел меня в нашу с Мики комнату. Там он, глубоко вздохнув, разорвал бумажку с этим позорным словом и сказал мне:
— Если честно, мне нечего тебе сказать, кроме как просто попросить перетерпеть. Мы скоро уедем и в Канаде этого не будет.
— Почему не будет?
— Потому что там другие порядки. Люди относятся к таким семьям проще.
— Потому что там все такие? — с вызовом спросил я.
— Нет, как ты выражаешься — «таких» — там не больше, чем здесь. Просто другое отношение.
