Я замер, потому что фразы «никому ничего не говори» и про «ничего плохого» действительно звучали как слова, которыми мои как-бы-родители пытались объяснить как-бы-нормальность их отношений. И когда ВДВшник их повторил, я подумал, что мне действительно что-то вдалбливают, иначе откуда он с такой точностью об этом знает?
— Они заставляли тебя что-нибудь делать? — снова спросил он.
— Что?
— Ну… Что-нибудь.
— Посуду мыть?
— Ну, нет… Ну, типа… — он весь изъерзался на стуле, пытаясь подобрать нужные слова. — Ну, они тебя трогали, например?
— В смысле? — не понял я.
Мало ли, кто кого трогает. Он меня сам за плечо тронул, когда в этот зал заводил, так о чём речь?
— Ну, знаешь там… Как извращенцы, как педофилы иногда трогают. Слышал, может?
Я удивленно поднял на него глаза.
— Вы что?.. Почему вы такое спрашиваете?.. Не было такого. Да они бы не посмели…
— Я спрашиваю, потому что геи с этими целями усыновляют детей. Чтобы превращать их в своих, понятно? И развлекаться.
— С чего вы взяли?
Он усмехнулся:
— Это все знают. А зачем им ещё дети?
— А вам зачем?
— В смысле? Я ж нормальный.
Я не знал, что и думать. Смогу ли я вовремя почувствовать, что превращаюсь в гея, если они действительно таким меня делают? И как они это делают? Я ведь ничего не замечаю. Может, они как цыгане? Банзай рассказывал, что цыгане так хорошо владеют гипнозом, что человек сам готов им отдать все свои драгоценности и не заметить.
И что мне теперь делать, когда я знаю, что меня превращают в гея? Возвращаться в детдом?
Мне почему-то вспомнились вкус манной каши с комочками, которую там подавали каждое утро, и скрипучая кровать с железными прутьями. Я увидел белую кафельную стену туалета для мальчиков, в которую вжимают лицом, когда бьют, и почувствовал холодок на затылке.
Уверенно повторил:
— Слава не гей. Они просто родственники.
ВДВшник откинулся на стул и даже отодвинулся от меня — будто сказал: «Иди. Разговор окончен».
Я поднялся и пошёл к двери.
Пацаны за это время сделали двадцать стрелялок из бутылок, но играть мне уже ни во что не хотелось. Я пошёл домой, вежливо попрощавшись с папой ВДВ-шником и мамой-прокурором.
Вечером, сидя на полу в нашей с Мики комнате, украдкой разглядывал его, пока он что-то писал в блокнот, и думал: если в этой семье детей превращают в гомиков, то Мики уже должен быть «того». Может ли он быть гомиком?
Я оглядел стены на его половине комнаты: одни мужики в обтянутых штанишках…
Чтобы зря не гадать, решил спросить прямо.
— Мики?
— Что? — не отвлекаясь от писанины, спросил он.
— А ты гомик?
Он поднял на меня глаза. Усмехнулся:
— С чего такие личные вопросы?
Ну, всё понятно. Чтобы сказать нет, достаточно просто сказать: «Нет». Всё остальное нагромождение слов — это «Да».
Кажется, я в ловушке.
Последний раз я плакал по-настоящему в шесть лет.
Тогда из детского дома уволилась добрая воспитательница, но дело даже не в этом. Та, воспитательница, тётя Ксана, угощала меня шоколадными конфетами и говорила, что я очень умный. Благодаря Ксане я научился считать ещё до того, как пошёл в школу: когда мы обедали или ужинали в столовой, она перекладывала хлеб из одной тарелки в другую и спрашивала нас: — Если я переложу в эту тарелку два куска хлеба, то сколько здесь получится кусков?
Я считал их пальцами и отвечал:
— Пять!
А кроме меня больше никто не отвечал. Никому не было интересно, да и мне не особо, но Ксана была красивой и вкусно пахла, так что мне хотелось ей отвечать.
Она трепала меня по волосам и говорила:
— Молодец, Ванечка, ты очень умный. Наверное, когда вырастешь, станешь учёным.
Ксана рассказывала нам, что, когда люди становятся взрослыми и заканчивают школу, они могут поступить в университет и получить какую угодно профессию, если будут хорошо учиться. И вообще, если как следует постараться, то можно стать кем захочешь. Она говорила, что вокруг нас простилается огромный мир, в котором можно жить где угодно, ведь на планете больше двухсот стран и шесть материков, и места хватит для всех, и все люди равны, и все люди добрые. Я ей верил.
А потом она решила взять себе ребёнка из нашего детдома. Я умолял её забрать меня, ведь я будущий учёный и единственный из шестилеток, кто умел считать, но она взяла Катю из другой группы, хотя Катя считать не умела. Нянечка сказала мне, что всё из-за того, что я «непонятно кто»: у меня родители неизвестны, плохая наследственность и я больной, а у Кати «всё хорошо».
Ксана говорила, что мир такой большой и добрый, что места хватит для всех, что все люди равны, но она не говорила, что из детдома забирают детей только с «хорошей» историей.
Я сказал ей, что она предательница, а потом проплакал всю ночь, спрятав голову под подушкой. После этого Ксана уволилась, а я больше никогда не плакал всерьёз.
На место Ксаны пришла воспитательница, которая всегда говорила правду. Она говорила, что, когда мы вырастем, половина из нас сопьётся, треть попадет в тюрьму, остальные станут бездомными или покончат с собой. Она говорила, что мир большой, но для нас в нём нет места.
