Я недоверчиво смотрел на него. Мне было непонятно, могу ли я верить тому, что говорят мне мои как-бы-родители. Может, мне действительно просто пудрят мозг? Может, я уже гей. А если нет, если я нормальный, вдруг в Канаде больше таких нет? Кого же я тогда буду любить, как я найду жену, когда вырасту? А вдруг мне придётся жить с мужиком от безысходности? Столько вопросов!
Я решил об этом пока не думать. Надеялся, что всё как-нибудь само станет понятно. А про Жору… Ну, бывают же просто неудачные дни?
Правда, на следующий день мне стало ясно, что Слава прав: я ничего не понимал ни в мире, ни в людях. Банзай, который каждый день проводил со мной и всегда руку первым протягивал, вдруг даже не поздоровался, когда мы пересеклись на лестничной площадке.
А потом оказалось, что уже весь двор в курсе того, что я — «пидрила», что геи превращают детей в «себеподобных» для своих гейских опытов, и что я уже «заразился» от них гейством. Кроме того, Жора всем сказал, что я якобы лез к нему целоваться.
Пацаны — сам Жора, Гренка, Банзай, Карась из пятого подъезда и ещё несколько человек постарше — все они сидели на лазелке-паутинке, а я стоял перед ними на земле, и чувствовал, будто нахожусь перед судом, как преступник. Я доказывал им, что не лез к Жоре, и что вообще — никогда бы к такому, как он, не полез. Он же противный!
— Значит, дело только в том, что он противный? — подловил меня Гренка.
— Нет! — сердито отвечал я. — Дело в том, что я не гей и он это придумал!
Все посмотрели на Банзая и Карась, хитро прищурившись, спросил его:
— А ты с Батоном целовался?
— Фу, ты чё, — сплюнул тот.
— А почему ты всё время с ним таскаешься?
Не дожидаясь ответа, Жора выкрикнул:
— Потому что он тоже пидрила!
Подхватив этот крик, ребята завыли и заголосили: «У-у-у, гомик, иди отсюда!», и принялись сталкивать Банзая с паутинки. Тот пытался цепляться за железные прутья лазалки, но всё равно сорвался и оказался на земле — рядом со мной.
— А если не пидрила, врежь ему! — потребовал Гренка.
Я подумал, что он так пытается спасти брата — ну, дать ему шанс отмыться от такой репутации. Но я был уверен, что Банзай не врежет, мы ведь уже сто лет общаемся, и столько всего было…
— Да легко, — вдруг сказал он.
Всё произошло раньше, чем я успел что-то сообразить. Он ударил меня так сильно, что я чуть не упал. Опомнившись, я кинулся на Банзая, но всё, похоже, было отрепетировано заранее. Наперерез мне с лазалки спрыгнуло несколько пацанов, преграждая дорогу. А Банзай крикнул, выглядывая из-за их спин: — Вали отсюда! У тебя изо рта хуями воняет!
— Урод! — крикнул я ему, сдерживаемый пацанами.
— Тихо, тихо, — неприятным елейным голосом сказал мне Карась, унизительно щелкнув по носу.
И столько в этом жесте было пренебрежения ко мне, что, не выдержав, я его пнул по ногам. Тогда он пнул меня в ответ, подкосив, и я свалился на землю, а он пинал ещё и ещё, и я, конечно, пытался что-то отвечать, но ничего толком не получалось, хотя обычно дерусь я хорошо.
Просто мыслями я был не здесь, не в этой драке, а как-то вообще — далеко. И эти удары не очень меня волновали — не такими уж и сильными они были, а переживал я о другом.
Я думал о том, что мне опять наврали. Когда меня забирали из детдома, директриса говорила, что всё будет по-новому. Что за пределами детского дома люди живут по другим правилам, где дети не бьют других детей, где нет массовых драк, «тёмных» и насилия.
А теперь меня били, а все вокруг радовались этому, улюлюкали и требовали:
— Давай, Карась, сломай ему че-нибудь!
Я и не думал, что так успел отвыкнуть от этого. Раньше подобное было привычным, как манная каша на завтрак, а теперь я не понимал: за что они меня так сильно ненавидят, ведь я дружил с ними три месяца, они ведь знают меня! Неужели они поверили в этот бред про гейские поцелуи? Или дело вообще не в поцелуях, а просто в том, что они за что-то хотели меня побить? За что? Я ведь им ничего не сделал. И я даже не гей, мне просто не повезло, что они выбрали именно меня, но если такие смелые, то пошли бы и побили их! Вот только…
Вот только Слава со Львом им тоже ничего не сделали. Зачем тогда вообще кого-то бить?
Эта мысль проскочила в моей голове на доли секунды и сразу затухла, утонула в просыпающейся обиде. Всё несправедливо. Все против меня. Карась тычет в меня своим вонючим ботинком, а остальные смотрят, но они не зрители, а участники. Этот грязный ботинок, врезающийся мне в живот — и есть они все.
Потом всё закончилось и они, смеясь, ушли. Я какое-то время ещё лежал на земле — вставать не хотелось.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем кто-то потянул меня вверх прямо за футболку. Я, морщась от боли, подчинился этому движению и поднялся сам.
Передо мной стояла девчонка лет шестнадцати. Жорина сестра, та самая экоактивистка — я её узнал, хотя видел всего пару раз мельком. Но у неё внешность запоминающаяся — волосы зелёные, ноги волосатые, и всегда в шортах, даже если не очень тепло, видимо, чтобы все видели, что они волосатые. Не знаю, что за прикол такой.
