Но днём я точно решил, что пойду и сделаю это. Потому что если не сделаю, то впереди опять будет бессонная ночь, и ещё одна мысленная пытка. Лучше уже сделать, чем таскать эту сопливую нерешительность в себе и мучиться.
Выйдя на улицу, не ждал, когда меня заметят, а сам пошёл в сторону пацанов — они сидели на лавочке и пили что-то из банки с лимонадом (в детдоме в такие банки обычно переливали дешевое пиво, чтобы не спалили). Конечно, завидев меня, они развеселились, засвистели, и опять со всех сторон — «вот и гомик» и «голубой идёт». Громче всех было слышно Жору.
Глядя в его глаза, я вдруг подумал, какое у него мультяшное лицо. Совсем обыкновенное, с ямочками на щеках, веснушками и длинными ресницами. И почему-то, когда я заметил это, нож в моей руке дрогнул.
Силой воли я начал возвращать к себе воспоминания прошлых дней: как он называл меня «детдомвоским» и «музыкантиком», идя по пятам, как не в тему хвастался своим отцом ВДВ-шником, как первым начал называть меня пидрилой и голубым, как всем соврал, что я целовался с ним. Только почему-то за секунду до убийства это кажется уже не таким большим, не таким существенным.
— Ты чё? — с любопытством глянул на меня Гренка.
Тогда я вытащил лезвие из креста.
— Ого… Пацаны, у него перо, — предупреждающе сообщил Карась.
Банзай присвистнул.
— На помойке нашёл? — насмешливо спросил Жора.
Я почувствовал противную слабость. Вдруг понял: нож, чтобы убить, должен пробить грудную клетку, а у меня сил на это нет. И лезвие, наверное, слишком слабое.
Карась вдруг сказал:
— Ну, убей нас, если хочешь! — глаза у него при этом смеялись.
— Что, слабо? — издевался Гренка.
Остальные пацаны тоже заулюлюкали:
— Сейчас нассыт в штанишки!
— Ему слабо!
— Вон, ручки задрожали!
— Сюда слабо?! — крикнул Жора, хлопнув себя ладонью по груди — с той стороны, где сердце.
А у меня и правда руки дрожали. Всё вокруг завертелось: смех, вопли эти, корчащиеся от хохота мерзкие лица — окружающее пространство смазалось в одну общую кляксу. Ничего не получалось разглядеть.
— Че вылупился?! — ржал Жора. — Соскучился, гомик?!
Что-то щёлкнуло в голове. Я выкинул руку с ножом вперед и ударил — не глядя.
Жора завопил, начал падать. Глаза у него закатились.
Тогда я понял, что значит фраза: «Гены берут своё». Я дёрнулся с места, побежал, точно зная, куда бегу и зачем. Домой, в ванную, а там — к раковине, отмывать нож от крови и от отпечатков. Я так хорошо выполнил эту работу, будто бы знал, что делать. Будто бы это вшито во мне. Наверное, мой настоящий отец — убийца. А может, и мать тоже.
В мусорном ведре я замаскировал нож под грудой бумаги, потом сел в зале на диван, задрожал и подумал: зачем? Что я наделал? А на фоне мысли: остальные укажут на меня, но пофиг, буду всё отрицать — пускай доказывают. Мне ещё нет четырнадцати.
Долгое время было тихо. Я просидел в напряжении целый час, судорожно поглядывая на часы — всё ждал, что придут полицейские. Дёрнулся, когда дверь начали открывать, но это всего лишь вернулись как-бы-родители с работы. Они ничего не сказали, значит, тоже были не в курсе.
Тот самый телефонный звонок раздался в семь вечера. Кто-то позвонил и рассказал Славе, что случилось. Сначала я не придал значения этому звонку, но, когда на пороге комнаты появился Лев, я понял, что влип. Он никогда просто так на пороге комнаты не останавливается.
Глядя на меня, он молчал, будто ждал чего-то. Я тоже молчал, но старался в его сторону не смотреть. Так минуты две прошло, наверное. Хотя не знаю, может, и меньше. В такой ситуации время превращается в вечность.
— Ну, — начал Лев. — Как себя чувствуешь?
— В смысле? — охрипшим голосом спросил я.
— Мне интересно, как себя чувствует человек, который ножом другого ударил. Как это?
От того, что этот разговор начинался вот так, стало ещё хуже. Всё-таки, когда на тебя кричат, как воспиталки в детдоме — это проще. Если человек орёт, он выглядит полным придурком, и на это проще хрен забить, чем когда тебя вот так — спокойными словами на чувство стыда провоцируют.
— Фигово, — честно признался я.
— Ну, ничего, — неожиданно ответил Лев, проходя в комнату.
Он похлопал меня по плечу, садясь рядом. Сказал:
— Это потому что ты в первый раз. Но будет же ещё второй, третий, правильно? Дальше — проще.
Я удивлённо посмотрел на него. Что он такое говорит?
— Что с Жорой? — спросил я.
— Умер, — буднично сказал Лев.
— Как это… Умер?
— Ну, умер, как многие умирают, когда им вонзают нож в сердце.
Я смотрел на него внимательно, пытаясь понять, шутит он или нет. Хотел разглядеть это в мимике: может, он сейчас улыбнётся и скажет, что прикалывается? Ну, или пускай рассердится и скажет, что специально соврал, чтобы мне стало стыдно. Хоть что-то, выдающее несерьёзность его слов! Но я ничего такого не находил в его лице — ни один мускул не дрогнул, абсолютное непоколебимое спокойствие.
— Ты серьёзно? — всё-таки уточнил я.
— Да. А ты разве не это планировал?
Мне показалось, что я теряю сознание. Даже начал падать вперед, но Лев придержал меня:
— Тише, тише.
— Мне плохо.
