— Это нервное. После убийства — нормальное состояние. Говорю же: потом не будет такого. Просто привыкнуть надо.
Я начал глубоко дышать, стараясь прогнать тошнотно-муторное ощущение. Стало чуть легче.
— Что теперь будет?
— С кем? С Жорой? Похоронят.
Снова затошнило. Подавляя эти ощущения, я уточнил:
— Со мной.
— Ничего. Ты же ещё маленький.
— А кому-нибудь что-то будет?
— Славу, наверное, посадят. Но не всё ли равно? Главное, что у тебя всё нормально.
Он поднялся, собираясь выйти из комнаты. Я спросил его вслед:
— Ты что, даже не накажешь меня?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу облегчать тебе состояние. Перенесённое наказание даёт ощущение искупления. А ты поживи с этим так.
Он вышел, аккуратно закрыв дверь за собой. Я захотел плакать, но у меня не получилось. Попытался специально спровоцировать себя, тихонько скулил и дышал, как плачущий, но всё равно слёз не было.
Это хуже всего — когда не можешь плакать. В детдоме обычно ревут только совсем малыши, потому что ещё верят, что если заплачут, то им помогут, защитят от чего-то.
Я уже не верил. В детдоме, кто не верят, берут нож.
Ночью я опять не спал. Ворочался, и как бы ни старался лечь поудобней, матрас казался слишком жестким, одеяло слишком жарким, ночь слишком тёмной, мысли слишком громкими, а жизнь слишком тяжелой. Как будто всё вокруг пыталось усилить мои мучения.
Что я сам про себя тогда думал? Не знаю. Честно говоря, я так мучился, потому что не мог решить, что мне нужно думать.
Я пытался представить масштаб случившегося и пугался собственного поступка. С другой стороны — не всё ли равно? Не надо было ко мне лезть.
Вся эта внутренняя борьба началась только из-за столкновения меня-старого со мной-новым. Я поступил так, как поступил бы прежний Ваня из детского дома, но оценивал случившееся другой человек — новый я.
В детском доме, пырни я кого ножом, точно бы не стал об этом думать всю ночь — там это было в порядке вещей. У старшиков вечно случались какие-нибудь драки с поножовщиной. Правда, чаще всего никто не умирал (хотя и это бывало), но вот скорые к нам каждую неделю туда-сюда катались. Когда случалось подобное ЧП, все ребята и даже работники детдома высыпали на улицу смотреть, как очередного раненого собираются погружать в карету. В детдоме только одно развлечение и было: смотреть как кого-то куда-то погружают. То в скорую, то в катафалк, то башкой в унитаз.
Днём вышел во двор. Пацаны сидели на лавочке возле первого подъезда и о чём-то негромко разговаривали. Жоры среди них не было.
Я молча прошёл мимо, почувствовал, как они проводили меня взглядом. Зато не пристали и ничего тупого не выкрикнули в своей манере. Хоть какой-то плюс в убийствах.
Никуда конкретно я не шёл, хотелось просто проветрить голову. Думал о Славе — его правда посадят или нет? Должно ли мне быть стыдно? Он ведь знал, на что шёл. Когда заводишь себе ребёнка, нужно быть готовым ко всему — даже к тому, что придётся сесть вместо него в тюрьму.
Всё равно эти рассуждения казались мне чужими. Как будто прежний я подсказывал самому себе верное направление мыслей — такое, чтобы было не очень стыдно с этим жить. Но у меня уже не получалось этими подсказками воспользоваться.
Свернул во двор Жоры и увидел там его зеленоволосатую сестру. Она ходила по бордюру, пытаясь удержать равновесие, и выглядела при этом очень грустно.
Я остановился, не доходя до неё нескольких шагов. Принялся наблюдать за её канатоходством, но, поймав мой взгляд, она потеряла равновесие. Недовольно выдернула один наушник из уха и спросила: — Чё тебе?
А я спросил:
— Ты злишься на меня?
— За что?
— За то, что я убил твоего брата.
— Чего-о-о?
Я растерялся. В смысле — «чего»? Как можно быть не в курсе, что твой брат помер?
— Я же его вчера ножом ударил… — напомнил я.
Тогда она вытащила второй наушник и внимательней посмотрела на меня.
— Кто тебе сказал, что он сдох?
— Папа… То есть, один из соседей по квартире.
Она вдруг расхохоталась так, что даже голову запрокинула. Правда, у неё это получилось не грубо, а забавно, даже захотелось улыбнуться. Но этот хохот был всё-таки не в тему, поэтому я спросил: — Чё ты ржёшь?
— Ты смешно называешь своего отца, — объяснила девчонка. — Сосед по квартире!
— Причём тут он? — возмутился я. — Мы же не о том говорим! Сдох твой брат или нет?
— К сожалению, от царапин не умирают, — с искренней грустью ответила она.
— От царапин? — переспросил я.
— Да там фигня, даже зашивать не пришлось, больше крику было.
У меня совсем всё сходится перестало. Я уточнил:
— А где тогда Жора? Почему он не гуляет?
— Он на даче с бабушкой, — и, опять начиная смеяться, она спросила: — Блин, твой батя серьёзно тебе сказал, что он сдох?
— Ага, — буркнул я.
— Пипец… Ну, как говорится: сдох и сдох. Сдох-пердох. Лишь бы здоров был.
Тогда я тоже рассмеялся, потому что это прозвучало очень забавно. И потому, что я наконец-то внутренне расслабился, как будто что-то целый день давило на плечи огромным грузом, а потом раз — и исчезло. Стало легко, хоть я и проклинал Льва мысленно, не понимая, как о таком можно врать.
